Глава 6. Комиссары

Зачем они были нужны

Давайте разберем образный пример о прыжках с вышки в воду. Уподобим полководцев Красной Армии прыгунам в воду, которых, не обучив (вернее, обучив всяким ненужным глупостям), не потренировав в прыжках с маленькой высоты, сразу завели на десятиметровую вышку. Прыгать очень страшно. Не буду их сильно оправдывать – если тренировать их действительно было негде (войн не было), то уж теорию прыжков они могли изучить сами. Однако им было лень это делать и лень потому, что в жизни им не требовалось знать, как прыгать с вышки (знать военное дело), для получения вожделённых званий мастера спорта (генерала). И эту военную машину Советского Союза, в которой можно было стать генералом, не умея воевать, наши генералы создали сами. Именно такая она им очень нравилась и нравится до сих пор.

Но, повторю, 22 июня 1941 года немцы заставили их восходить на очень высокую вышку и прыгать. Очень высокую! Трусливые подонки ещё на подходе к этой вышке сбежали (предали ещё до войны), другие, увидев реальную высоту, сползли по столбам (сдались немцам в плен), третьи, толпясь на высоте, пытались заставить прыгнуть кого-нибудь вместо себя (уклонялись от принятия боевых решений) и только честные начали прыгать. Кто-то разбился после первого прыжка, кто-то сильно ударился и, повизгивая, скрылся на тыловой должности, а честные снова залазили и снова прыгали, пока не научились прыгать так, как немцы, и ещё лучше.

Но заставлять прыгать только честных было бы очень несправедливо: давать подонкам прятаться за спинами порядочных людей – это предавать порядочных людей. Что делать? Выход довольно простой – нужно к каждому генералу поставить специального человека, который, во-первых, прыгая вместе с генералом, показал бы ему пример, а, во-вторых, столкнул бы генерала с вышки, когда тот начнёт уж сильно малодушничать. Таких людей называли комиссарами.

Идея комиссаров ясна, а посему они появились впервые не в России. К примеру, в начале 19-го века они были в армии США: «Комиссар – назначенный правительством в воинскую часть чиновник, в чьи обязанности входит следить за моральным и политическим духом военных».

И в России, как только советское правительство в 1918 году начало создавать Красную Армию, то сразу выяснилось, что призванные большевиками бывшие царские офицеры и генералы предают Советы и спасибо не говорят. Поэтому практически сразу же к ним начали приставлять комиссаров – людей, верных правительству. Поскольку в то время советское правительство было коалиционным, то первые комиссары были представителями обеих правящих партий, т.е. не только большевики, но и левые эсэры. Однако после измены левых эсэров и перехода всей власти в руки большевиков, комиссары, само собой, были уже только коммунистами.

Надзор за командованием был главной функцией комиссаров, второй функцией была политическая воспитательная работа, т.е. комиссары должны были убедить всех, что перед Красной Армией поставлены справедливые и очень нужные народу цели.

Как казалось Правительству СССР, в 1937-1938 годах армию очистили от предателей, причём чистили армию не сотрудники НКВД, как это сейчас принято утверждать, а сами генералы, поскольку никакой НКВД не мог арестовать военнослужащего, если на это не давал разрешения его командир. Оставшимся генералам, проявившим себя на ниве борьбы с предателями, верили, посему в Правительстве СССР возникла эйфория доверия к генералам, и 12 августа 1940 года комиссары были упразднены. Технически – у конкретных комиссаров в армии была упразднена функция надзора за командным и начальствующим составом РККА и оставлена только функция воспитательной работы, в связи с чем эти люди стали называться уже не комиссарами, а заместителями командиров по политической части. Но это не единственная причина данной реорганизации на тот момент и не главная.

Два начальника – один официальный, а второй надзирающий за официальным – размывали ответственность за исполнение боевой задачи – становилось непонятно, кто из них конкретно отвечает за поражение? Командир мог перекладывать ответственность на комиссара по принципу: "Я-то командир замечательный, да вот дурак-комиссар мне не так приказал, почему задача и не была выполнена".

Таким образом, наличие комиссаров, так сказать, официально уничтожало единоначалие (уверен, что его и без комиссаров тоже не было, а уж с комиссарами его не было в квадрате). А без единоначалия невозможно в творческом процессе боя задействовать творческий потенциал всех командиров.

Но началась война, и почти сразу же выяснилось, что единоначалия в РККА как не было, так и нет, а начальствующий состав Красной Армии в очень большой своей массе сдаёт немцам и солдат, и страну (как они сделал это и в 1991 году). Кто-то из подлости, кто-то из трусости и малодушия, кто-то по всем причинам сразу. Советскому правительству деваться было некуда: пришлось плюнуть на декларируемое генералитетом единоначалие и вновь ввести надзирающих комиссаров. Сделано это было через три недели после начала войны, и просуществовали комиссары несколько больше года – до 9 октября 1942 г., когда комиссары в армии были вновь упразднены (на флоте чуть позже), на этот раз навсегда.

Должность комиссара – это не более чем должность, она не делает человека ни лучше, ни умнее, ни храбрее. Конечно, она обязывает, но всё же всё зависит от конкретного человека. Попадёт на эту должность умный храбрец, и эта должность будет сиять, попадёт алчный урод – и должность превратится в его кормушку и только. "Не место красит человека, а человек место", - банально, но напомнить эту поговорку будет к месту. И Лев Захарович Мехлис был идеальным комиссаром, что, в общем-то, и являлось причиной, за что его так ненавидели многие наши полководцы. Для них он являлся слишком большим упрёком в подлости, трусости, малодушии и тупости.

Храбрейший из храбрых

Мехлис родился в Одессе в 1889 году, окончил 6 классов еврейской школы, работал конторщиком, в 1907 году вступил в сионистскую партию "Паолей Цион" ("Рабочие Сиона"), но вскоре из неё вышел – был слишком умён, чтобы быть расистом или националистом. В 1911 году был призван в царскую армию во 2-ю гренадерскую артиллерийскую бригаду. Через год стал бомбардиром, а в дальнейшем, судя по погонам на старой фотографии, взводным фейерверкером, т.е. имел максимальный унтер-офицерский чин, и прослужил он в армии до 1918 года. В январе 1918 года демобилизовался, вступил в партию большевиков, которая в 1919 году и посылает его комиссаром в действующую армию. И в Красной Армии Мехлис начинает обращать на себя внимание, прежде всего, своим бесстрашием.

Сначала он был комиссаром запасной бригады, расквартированной в Екатеринославе. А 10 мая 1919 года этот город внезапно захватили банды Григорьева, изменившего советскому правительству. Мехлис с двумя десятками бойцов пробивается из города, встречает идущее подкрепление, возглавляет его и, несмотря на контузию, два дня дерётся с григорьевцами, пока не выбивает их из Екатеринослава. Затем он становится комиссаром 2-го интернационального полка в 14-й армии красных, и полк отличается в боях с деникинцами во многом потому, что комиссар постоянно находился или в боевой цепи, или в разведке.

Это предопределило назначение Мехлиса комиссаром в 46-ю дивизию. Эта дивизия была на тот момент, скорее, партизанской и анархической, нежели дивизией регулярной армии. Как пишет Ю. Рубцов, ознакомившись с документами, в этой дивизии "коммунистом называть себя было рискованно". Тем не менее, Мехлис подчиняет себе дивизию и делает это единственно возможным способом – собственной храбростью. Ею он смущал даже отчаянных бандитов. Рубцов пишет:

"Тяжесть руки нового комиссара в дивизии почувствовали тут же. Прежде всего были укреплены политотдел, особый отдел и ревтрибунал, отстранены от должностей командиры и политработники, относительно которых появилось сомнение. Вместо них Лев Захарович назначил «проверенных» людей. По отношению к «изменникам, шкурникам и трусам» действовал жестко...

В 406-м полку орудовала «шайка бандитов» во главе с комбатом С. Тот убил командира полка и занял его место. Вмешательство комбрига результата не дало. Тогда в полк приехал Мехлис. В халупе у С. он обнаружил настоящий бандитский притон — пьянка, разгул, полуобнаженные женщины... Не терпящим возражения голосом предложив всем покинуть помещение, политком остался с глазу на глаз с С. и потребовал назвать сообщника по преступлению. Стрельбы не было, за оружие, конечно, хватались, друг другу угрожали. Отдадим должное Льву Захаровичу: прояви он слабость — головы бы ему не сносить. А так С., отступив перед волевым напором комиссара, сдался и даже без конвоя был препровожден в штаб, где его и арестовали".

Заметьте, что начальники Мехлиса в это время мало ценят его политические способности, но зато ценят в нём то, чего им, скорее всего, самим не доставало, и что в тот момент было нужнее всего – знание военного дела.

«Мехлис человек храбрый, способный во время боя внести воодушевление, стремится в опасные места фронта, - так характеризовал его в августе 1919 года политотдел 14-й армии. - Но как политком не имеет политического такта и не знает своих прав и обязанностей».

...Тов. Мехлис прежде всего боевой «солдат» и энергичный работник. Отсутствие такта и упрямство значительно уменьшают его достоинства как комиссара, ввиду чего работать с ним тяжело. Политического, «комиссарского» опыта, необходимого комиссару дивизии, у него нет, почему в работе его наблюдаются некоторые ненормальности (культ шомпольной расправы самих красноармейцев над провинившимися товарищами). Тем не менее при всех своих недостатках, можно сказать, что Мехлис по сравнению с комиссарами других дивизий, насколько я их знаю, — удовлетворителен благодаря общему уровню своего развития, энергии и знанию военного дела...

Поясню тому, кто не знает, что в устах начальника слова "не имеет политического такта" на русский язык переводятся, как "осмеливается говорить начальству правду в глаза", но избавиться от Мехлиса начальство не решалось, поскольку 46-я дивизия на глазах наращивала боеспособность, в том числе и за счёт того, что в ней солдаты пороли шомполами своих трусливых товарищей на глазах комиссара. Рубцов так пересказывает прочитанные в архивах документы.

"Южный фронт был переименован в Юго-Западный, 46-я стрелковая дивизия перешла в состав 13-й армии, весьма ослабленной в предыдущих боях. Центральные власти позаботились о том, чтобы накануне решающих, как тогда хотелось верить, боев фронт получил необходимое пополнение.

На армию возлагалась задача не допустить отход армейского корпуса генерала Я.А.Слащева в Крым и разгромить его в Северной Таврии. Но перехватить белых не удалось. К 24 января только одна 46-я дивизия вышла к Перекопскому и Чонгарскому перешейкам. Вначале она смогла даже взять Перекоп и Армянский базар (Армянск), правда, за это пришлось заплатить очень большую цену. В частности, 407-й стрелковый полк потерял убитыми, ранеными и пленными до 70 процентов личного состава.

…Комиссар батальона в дни боев с Врангелем, входившего в состав 46-й дивизии, поведал, как благодаря Льву Захаровичу белым оказалось неуютно за чонгарскими укреплениями и Сивашом: «Тов. Мехлис нашел речушку Чонгар, впадавшую в Сиваш. Речушка была замерзшей, через нее он переправил часть 137 бригады. Часть зашла в тыл врага, захватила штаб белых с генералами, 18 орудий, несколько десятков пулеметов, огромное количество винтовок и боеприпасов...».

Продвинуться в глубь Крыма на плечах противника, однако, не удалось. Генерал Слащев, собрав все резервы, оттеснил красную дивизию за перешеек. После дополнительной подготовки части 13-й армии в начале марта попытались наступать вновь, даже прорвали оборону на Перекопском перешейке, но были опять отброшены.

О драматизме тех давних событий Льву Захаровичу неожиданно напомнил — почти четверть века спустя — его сослуживец по 46-й стрелковой капитан И.Бахтин. В феврале 1943 года он рискнул написать члену Военного совета Волховского фронта Мехлису: «Помните ли вы, дорогой генерал, такой же тающий февраль между Юшунем и Армянским базаром в 1920 году и наши две одинокие фигуры, ведущие огонь по слащевской коннице, пока наши отступавшие части не опомнились и не залегли в цепь вместе с нами?».

... благоприятный момент для разгрома сосредоточившихся в Крыму войск генерала Врангеля в начале 1920 года был упущен. Белые не замедлили этим воспользоваться. Накопив к весне силы, в середине апреля они нанесли удар по соединениям 13-й армии. 14 апреля южнее Мелитополя, в районе деревни Кирилловки с моря был высажен десант — Алексеевский пехотный полк и Корниловская артбатарея. Противник стремился перерезать железную дорогу Мелитополь - Большой Утлюк, по которой шло снабжение всей 13-й армии. Все это происходило в непосредственном тылу 46-й дивизии.

Новый ее начальник Ю.В.Саблин и возглавил уничтожение десанта. Ему удачно «ассистировал» Мехлис. Сформированный комиссаром отряд из частей Мелитопольского гарнизона и вооруженных рабочих остановил десант, а затем отрезал ему пути отхода. Спешно переброшенный 409-й полк защитил железную дорогу. Лишь ценой больших потерь остаткам врангелевского десанта удалось вдоль побережья прорваться со стороны Арабатской стрелки к Геническу, в тыл 411-го полка. На улицах города оставшаяся часть десантников была ликвидирована.

…Не растерялся Мехлис и при наступлении алексеевцев. Узнав, что 411-й полк, которому белые вышли в тыл, отступает, он скачет навстречу бегущим, «приводит полк в чувство» и ведет его в контратаку. У противника явный перевес — броневики, сильная конница, теснящая красную пехоту в открытой степи. И все же белые не устояли.

Комиссар дивизии, как докладывал начдив Саблин в Москву, «все время находился в передовых цепях, увлекая вперед в атаку красноармейцев своим личным примером». Чему-чему, а пулям Мехлис действительно не кланялся. В цепи, бывало, ходил он и спустя двадцать лет - кстати, тоже в Крыму, - неся на шинели знаки различия армейского комиссара 1 ранга.

Еще в разгар боя комиссар почувствовал резкий удар в левое плечо. Обездвижела, налилась болью рука. Но Мехлис из боя не вышел, пока Геническ не оказался в руках своих. В госпитале потом определили - сквозное ранение ружейной пулей левого плеча со значительным раздроблением кости.

18 апреля, на следующий день после боя Саблин и Мехлис получили из реввоенсовета армии телеграмму о том, что они представлены к награждению орденом Красного Знамени".

Судя по всему, Мехлис очень равнодушно относился к наградам, Рубцов дал в книге несколько десятков фотографий Мехлиса времён Отечественной войны и послевоенных, и среди них нет такой, которая чуть ли не обязательна для всех наших генералов – со всеми орденами, медалями и значками на груди. В лучшем случае у Мехлиса орденские планки, а то и просто значок депутата Верховного Совета СССР. И этот орден за разгром алексеевцев в 1920 году Мехлис получил только в 1928.

Долечивался Мехлис в Реввоенсовете Юго-Западного фронта, а "22 июля 1920 года Сталин подписал документ, гласивший: «Состоявшему для поручений при РВС ЮЗ тов. Мехлису. С получением сего предписывается Вам отправиться в Ударную группу Правобережной Украины на должность Комиссара означенной группы» — сообщает Рубцов. И далее - «Ударной группе в готовившемся контрнаступлении отводилась важная роль - она должна была нанести главный удар с правого берега Днепра на Перекоп. Поэтому командование позаботилось о значительном пополнении ее силами и средствами. Накануне боев войска группы насчитывали свыше 14 тысяч штыков и 600 сабель при 44 орудиях, получив тройное преимущество над противником. Расширился, таким образом, и масштаб деятельности Мехлиса — ему еще не приходилось осуществлять политическое руководство такой массой людей.

Форсирование Днепра началось в ночь на 7 августа. Как описывал один из биографов Мехлиса (иных свидетельских или документальных подтверждений тому нет, но, зная характер комиссара, нетрудно в это поверить), именно Лев Захарович возглавил передовой отряд. Уже в первой половине дня переправа была успешно осуществлена, и в районе Каховки захвачен плацдарм, где под руководством известного военного инженера Д.М. Карбышева сразу же стали возводить оборонительные сооружения. Это оказалось тем более важным, что через пять дней противник вынудил Правобережную группу начать общий отход к Каховке. Здесь, опираясь на оборонительные сооружения и постоянно укрепляя их, красные сумели остановить врага. Каховский плацдарм стал тем камнем преткновения, о который разбились все усилия Врангеля на этом операционном направлении.

Но это стало ясно потом, а пока развернулись упорные бои. Чтобы враг не сбросил красных в Днепр, предстояло намертво зарыться в землю, построить мощные инженерные сооружения.

...5 сентября врангелевцы перешли в наступление, предприняв попытку овладеть каховским плацдармом. Они ввели в бой Корниловскую пехотную дивизию, поддержанную танками и артиллерией. Благодаря хорошо организованной в артиллерийском отношении обороне, враг не прошел. В отражении атаки участвовал и Мехлис: «Как опытный артиллерист, он стал у одного орудия сам и приказал батарее открыть беглый огонь по остальным танкам».

Вот это всё написал о Мехлисе приобщившийся к демократическим ценностям Ю. Рубцов, а далее он во всей книге занудно разъясняет читателям, что Мехлис ничего не понимал в военном деле и всю жизнь занимался только доносами. Разъясню ему самому: по мнению его, "приобщившегося", ничего не понимал в военном деле человек, который:

- руководил боями по освобождению Екатеринослава от григорьевцев;

- организовал бои 2-го интернационального полка с деникинцами;

- сколотил партизан 46-й дивизии в боеспособное соединение;

- первым с этим соединением ворвался в Крым в январе 1920 года;

- разгромил алекссеевский десант;

- удержал от врангельцев Каховский плацдарм.

Мехлис имел уникальный опыт по формированию соединения и командованию им в наступательных и оборонительных боях с исключительно сильным противником той войны. Ведь генерал-лейтенант Я.А. Слащев, с которым дрался Мехлис, считался наиболее талантливым генералом Белой армии, а когда в 1921 году его простили и он вернулся из эмиграции в Советский Союз, то он до своей смерти в 1929 году преподавал тактику на Высших командных курсах "Выстрел".

И если Мехлис, бившийся со Слащевым, в военном деле ничего не понимал, то кто понимал? Г.К. Жуков? Командир эскадрона, отличившийся в "ликвидации антоновщины и кулацких банд"? – как пишет о нём энциклопедия "Гражданская война и военная интервенция в СССР". Или А.М. Василевский, дослужившийся в Гражданскую войну аж до помощника командира полка и опять-таки отличившийся "в борьбе с бандитизмом"? Или Тухачевский, из-за маразма которого была проиграна война с поляками и которому даже для подавления крестьянского мятежа на Тамбовщине потребовались отравляющие газы?

Между двумя мировыми войнами

Война окончилась, и Мехлис демобилизуется из армии, хотя уже занимал в ней пост, позволявший сделать стремительную карьеру. Скажем, Я.Б. Гамарник в 1920 году имел такую же должность, как и Мехлис – комиссара, но 58-й дивизии. Остался Яков Борисович на партийной работе и уже в 1929 году стал главным комиссаром Красной Армии, заместителем наркома обороны, а по своей должности – и членом ЦК ВКП(б). Однако Мехлиса сытные партийные кормушки в невоюющей армии не прельстили.

И он уходит на работу, поразительную по своей видимой незначительности, но очень в то время необходимую – он возглавляет канцелярских работников в Правительстве СССР – в Совнаркоме. Дело в том, что главу Правительства – В.И. Ленина – уже достала волокита разросшегося «заслуженными революционерами» правительственного аппарата. Письма и донесения, уже поступившие в Совнарком, попадали к Ленину много дней спустя, его распоряжения и указания терялись, очень долго не отправлялись исполнителям документы, требовавшие согласования тогдашних министров (наркомов), – они или пропадали в их ведомствах или тоже не возвращались очень долго. И Мехлис занялся рутинной работой – устанавливал регистрацию документов, заводил журналы, контроль прохождения документов, жёстко наказывал нерадивых и добился, что аппарат Ленина стал работать чётко.

В результате, осенью 1921 года его переводят в Рабоче-крестьянскую инспекцию, чтобы заставить работать и тамошний аппарат. Мехлис и здесь справляется с этой работой, кроме того, он активно работает и в самой Инспекции, становясь грозой чиновных воров, расхитителей и просто разгильдяев. Через год его забирает из Рабкрина Сталин, который хорошо знал Мехлиса ещё по Юго-Западному фронту, и поручает ему навести порядок в работе аппарата ЦК РКП(б). Мехлис справляется и с этой работой, в результате чего он мог уже с полным основанием считать себя специалистом по совершенствованию структур управления, или, как он писал: "По налаживанию аппарата", - и добавлял, - "Имею опыт". Причём свой опыт он быстро нарабатывал исключительной самоотверженностью и самоотдачей делу – для него всю жизнь не существовало ничего, кроме порученного дела, какое бы дело ему ни поручали. Вот интересное свидетельство Ю. Рубцова, характеризующее одновременно и Сталина, и Мехлиса. "Сохранилась записка Сталина А.И. Рыкову, тогдашнему главе Совнаркома, и В.М. Молотову от 17 июля 1925 года: "Прошу Вас обоих устроить Мехлиса в Мухалатку или другой благоустроенный санаторий, не обращайте внимания на протесты Мехлиса, он меня не слушает, он должен послушать Вас, жду ответа".

Но у налаживания чего угодно должен быть конец: если ты добросовестно относишься к этой работе, то, в конце концов, налаживаешь механизм, и он начинает хорошо работать, но после этого у тебя работа теряет творческие начала и становится рутиной. Так получилось и с Мехлисом, и в начале 1926 года он упросил ЦК отпустить его учиться. В 1929 году он оканчивает Институт красной профессуры, причём его интеллект и способности отмечают преподаватели – его учебные работы публикуются в теоретическом журнале коммунистов "Большевик". В связи с этим Мехлиса после окончания учёбы направляют работать в главную газету ВКП(б), в ней он начинает службу ответственным секретарём, а вскоре становится главным редактором "Правды". На этом посту работа Мехлиса отмечена его огромными интеллектом и самоотверженностью: Мехлис работает без отпусков и выходных, его, заболевшего, из кабинета увозят в больницу, а из больницы он возвращается не домой, а в кабинет.

В 1937 году выясняется, что в армии окопались предатели, одним из главарей изменников оказался главный комиссар РККА Я.Б. Гамарник. К его чести следует сказать, что, когда он понял, что арест и разоблачение неминуемы, то, чтобы не потянуть за собою товарищей, у него хватило мужества застрелиться и затруднить разоблачение своих подельников, к примеру, маршала Блюхера. Этого мужества, надо сказать, ни на копейку не оказалось у трусливых заговорщиков-полководцев, которые хором и подло топили друг друга на следствии. Как бы то ни было, но место главного комиссара осталось вакантным, и после перебора вариантов в конце 1937 года на должность начальника Политического управления РККА был назначен Лев Захарович Мехлис.

Комиссар всей РККА

Первое, что ему пришлось делать, это продолжать чистить армию от предателей, но, главным образом, от подлых мерзавцев, соблазнившихся военной службой ради высоких окладов и пенсий – от мусора, который и вызвал впоследствии тяжелейшие потери советского народа в Отечественной войне. Этот мусор противостоял Мехлису, причём таких, как Мехлис, в армии было не много, а мусора – очень много, поэтому мусор своими голосами глушил мнение Мехлиса даже в глазах тех, кто Мехлису безусловно верил, - в глазах Сталина, Ворошилова, Тимошенко. Вот «приобщившийся к демократическим ценностям» Ю. Рубцов описывает якобы несправедливое недоверие Мехлиса к генерал-лейтенанту М.Ф. Лукину, о подвиге которого я уже писал.

"В 1937 году за «притупление» классовой бдительности он был снят с должности военного коменданта Москвы и направлен заместителем начальника штаба СибВО. Будучи в Новосибирске проездом на Дальний Восток, Мехлис 27 июля 1938 года телеграфировал Щаденко и Кузнецову: «Начштаба Лукин крайне сомнительный человек, путавшийся с врагами, связанный с Якиром. У комбрига Федорова (тогда - начальник Особого отдела ГУГБ НКВД СССР. - Ю.Р.) должно быть достаточно о нем материалов. Не ошибетесь, если уберете немедля Лукина». Вызванного в Комиссию партийного контроля будущего Героя Советского Союза спасло лишь заступничество Ворошилова".

Как видите, еще в 1937 году Мехлис предлагал убрать из РККА малодушного, по сути, предателя, сдавшего немцам без боя четыре армии в октябре 1941 года под Вязьмой. (Надо сказать, что за такой подвиг Героем можно было стать только по представлению «приобщившихся к демократическим ценностям», но они и в то время, как и всегда, имели те убеждения, за которые бабки платят, а тогда (Рубцов должен это хорошо помнить) платили за верность марксистско-ленинскому учению. Посему Лукина, конечно, в то время к званию Героя и не собирались представлять.)

В предвоенные годы СССР провёл два вооружённых конфликта (на Хасане и Халхин-Голе) и советско-финляндскую войну. И на всех театрах военных действий обязательно был и главный комиссар РККА.

Вот что интересно. Люди со временем меняются, это особенно хорошо видно по ветеранам Великой Отечественной войны. В молодости они, победители "носителей мировой цивилизации", гордо шли по Европе, а нынче в своей массе даже бывшие Герои Советского Союза трусливо лебезят и изгибают стариковские спинки перед последышами Гитлера, уничтожившими тот Советский Союз, который они в годы Второй мировой отстояли от Гитлера. Так вот, во Льве Захаровиче Мехлисе интересно то, что он всю свою жизнь не менялся.

Вы помните, что в августе 1919 года политотдел 14-й армии попрекал Мехлиса отсутствием "политического такта". А Мехлис его за всю жизнь не приобрёл и не собирался приобретать, что удивляло всех, и даже Хрущёв о нём сказал: "Это был воистину честнейший человек, но кое в чём сумасшедший". Ну, действительно, вся партноменклатура возносила Сталина до небес и относилась к нему как к богу, а Мехлис всю жизнь относился к нему как к товарищу по партии. Рубцов приводит свидетельства, которым в данном контексте трудно не поверить, скажем, Сталин на совещаниях буквально высмеивал какое-нибудь предложение Мехлиса и настаивал на своём решении, а Мехлиса это, тем не менее, ни мало не обескураживало: он признавал право вождя взять на себя ответственность за решение, но не пугался, не лебезил, а точно так же продолжал вносить предложения, ни мало не заботясь, понравятся ли они Сталину. А если он считал, что ответственность за решение лежит на нём, Мехлисе, то он и Сталина заставлял подчиниться. Рубцов пишет:

"Со ссылкой на писателя Александра Фадеева, Ф.И. Чуев приводит факт, когда Мехлис оспорил решение Сталина, восстановившего в должности технического работника, которого заведующий бюро Секретариата ЦК уволил за нарушение трудовой дисциплины. При этом генсек якобы даже говорил о Мехлисе: «С ним я ничего не могу сделать». Возможно, последнее было все той же игрой вождя на публику, но сам факт кажется весьма реальным, ведь Лев Захарович всегда отличался упрямством.

(Это Рубцов насмотрелся на Горбачёва, Ельцина, Путина и прочих «носителей демократических ценностей». Ну, зачем Сталину нужно было «играть на публику»?)

Никакого политического такта не было у Мехлиса и по отношению к богоизбранной нации, которая худшими своими представителями всегда создаёт в стране пребывания сильную расистскую политическую организацию. Когда после предвоенной чистки армии от мусора подсчитали, то оказалось, что в числе мусора, выметенного Мехлисом, процент евреев оказался в несколько раз больше, чем процент их вообще в армии, и любопытные стали чесать затылки в вопросе: это какой же национальности сам Мехлис? На что тот невозмутимо ответил, что он по национальности не еврей, а коммунист, и этим, само собой, очень сильно обидел расистов богоизбранного народа. Промолчи он тогда, и нынешние СМИ, и "приобщившиеся к демократическим ценностям" уже давно бы сделали из него, еврея, героя демократии и жертву сталинизма.

Вы помните, что в Гражданскую войну Мехлис отличался исключительной храбростью, и это его качество было при нём всю его жизнь. Вот, к примеру, собранные Ю. Рубцовым образцы поведения Мехлиса в финскую войну.

"Несколько раз в переплеты попадал и Мехлис, В беседе с автором писатель Ортенберг, редактировавший тогда газету 11-й армии «Героический поход», вспоминал, как вместе с начальником ПУ они, будучи в одной из дивизий, попали в окружение. Армейский комиссар 1 ранга посадил работников редакции на грузовичок - бывшее ленинградское такси, дал для охраны несколько бойцов: «Прорывайтесь». И прорвались по еще непрочному льду озера. А сам Мехлис вместе с командиром дивизии возглавил ее выход из окружения".

Заметьте, что Мехлис мог удрать из окружения как Ортенберг, но и не подумал этого сделать – у него и мысли не возникало, что он, комиссар, бросит своих солдат! Вспомните теперь, как вели себя полководцы РККА а аналогичных ситуациях.

"Увидев, что наши не могут сбить финский заслон у дороги, Мехлис расставил бойцов в цепь, сам сел в танк и, двигаясь вперед, открыл огонь из пушки и пулемета. Следом пошли бойцы. Противника с его позиции сбили.

Об аналогичном случае вспоминал и генерал А.Ф. Хренов, тогда начальник инженерных войск ЛВО: «В одной из рот его (начальника ПУ. — Ю.Р.) и застал приказ об атаке. Он, не раздумывая, стал во главе роты и повел ее за собой. Никто из окружающих не сумел отговорить Мехлиса от этого шага. Спорить же с Львом Захаровичем было очень трудно...».

Заметьте, что Мехлису уже тогда был 51 год, но он был комиссар, он не мог из блиндажа махать солдатам ручкой – вперёд за Родину! Ещё эпизод, зафиксированный Рубцовым.

"Мехлис хотел стать свидетелем победы непосредственно на фронте. Будучи отозванным в Москву, 10 марта он обращается с личным письмом к Сталину, в котором просит «дать мне возможность поработать в 9-й армии до конца операции... На участке 54 с.д. идут упорные бои... Я буду не бесполезным человеком на месте». Такое разрешение было получено".

Ну, вот и сравните поведение Мехлиса с поведением Василевского в 1941 году. Ведь у Василевского и в мыслях не было попроситься у Сталина на фронт. Наконец, Ворошилов предлагает ему должность начальника штаба Северо-Западного направления. Штабы направлений были хорошо замаскированы и защищены, находились вдали от фронта и от немцев. И, тем не менее, Василевский трусливо малодушничает и делает всё, чтобы избежать фронта. Ну, и как, по-вашему, должен был себя чувствовать маршал Василевский по сравнению с Мехлисом? Должен ли был Василевский уважать его?

Нет! Храбрых уважают храбрые, а трусы храбрецов ненавидят! И точно так же во всём: умных уважают умные, великих людей уважают великие, а глупцы ненавидят умных, точно так же, как и ничего не представляющая собой подлая мелочь люто ненавидит великих людей. Иначе ведь не объяснишь, почему Черчилль пишет о Сталине с величайшим уважением, а какая-то шавка, о которой забудут через день и навсегда, как только она исчезнет с экрана телевизора, поливает Сталина грязью изо всех сил.

Или, может быть, у кого-нибудь из читателей есть ещё версии того, почему Василевский в своих мемуарах так много времени посвятил Мехлису и неудачной Керченской операции, хотя сам в это время обкакивался под Спас-Демянском?

Работа комиссара

Итак, в августе 1940 года институт военных комиссаров в РККА был упразднён, Мехлис, так сказать, снова был демобилизован и Верховный Совет СССР назначил его на пост народного комиссара Наркомата государственного контроля. Честный бессребреник, которого невозможно купить, Мехлис стал бичом для партийно-государственной номенклатуры, пытающейся поживиться за счёт советского народа. И хотя до начала войны оставалось меньше года, Лев Захарович успел дать по рукам многим, вызвав, естественно, страх и ненависть высшей бюрократии. Попало наркому лёгкой промышленности, наркому совхозов, наркому судостроительной промышленности, наркому нефтяной промышленности, с зарплаты наркома морского флота Мехлис снял 3288 рублей, которые тот проел за счёт денег, выделяемых на соцкультбыт, попало наркому мясной и молочной промышленности и даже Генеральному прокурору, который по требованию Мехлиса вынужден был отдать под суд своих вороватых начальников управлений. Только за первую половину 1941 года Мехлис организовал свыше 400 ревизий, основательно разворотив осиное гнездо алчных негодяев.

Но началась война, её ждали и знали, что она начнётся 22 июня. Накануне на базе западных военных округов уже были созданы фронты, фронты объединены в направления, во главу направлений назначены командующие, а за день до войны 21 июня Л.З. Мехлиса вновь вернули в наркомат обороны и вновь назначили главным комиссаром Красной Армии.

Начались бои, и сразу выяснилось, что война идёт не так, как её обещали вести наши прославленные полководцы-единоначальники. Нет, Красная Армия не стала удирать от немцев как поляки, не малодушничала как французы или бельгийцы, но она отступала и отступала, оставляя немцам советскую территорию, советские города и сёла и советских людей. Мы уже немного познакомились с Мехлисом, как вы полагаете, где он был в это тяжелейшее время?

Правильно. В июне-июле он был на Западном фронте – там, где предатель командующий фронтом генерал Павлов открыл немцам путь на Москву, в августе – на Центральном, в сентябре-октябре – на Северо-Западном, в ноябре – в 30-й армии Западного фронта, в декабре-январе – на Волховском фронте.

А что он там делал? Где-нибудь во фронтовом штабе с глубокомысленным и мудрым видом пялился на нарисованные на карте стрелки, изображая из себя гениального деятеля из Москвы? Нет, он не конкурировал с полководцами – он занимался своей комиссарской работой.

Здесь трудно сказать, что во-первых, что во-вторых, начнём, пожалуй, с того, что я практически не встречал в воспоминаниях ни одного полководца, за исключением, пожалуй, воспоминаний генерала Горбатова и отчасти у Рокоссовского – Мехлис пытался найти способы воспитания храбрости Красной Армии, пытался найти способы возбуждения её мужества и стойкости в бою. Как пишет Ю. Рубцов, эта проблема всегда волновала Мехлиса, ещё в 1940 году на совещании по военной идеологии, он требовал от комиссаров и командиров:

«Армию, - говорил он, — безусловно, необходимо воспитывать, чтобы она была уверена в своих силах. Армии надо прививать дух уверенности в свою мощь. Но это как небо от земли отличается от хвастовства о непобедимости Красной Армии».

... «Не популяризируются лучшие традиции русской армии, и все, относящееся к ней, огульно охаивается... В оценке действий царской армии процветает шаблон упрощенчества. Всех русских генералов до недавнего времени скопом зачисляли в тупицы и казнокрады. Забыты русские полководцы — Суворов, Кутузов, Багратион и другие, их военное искусство не показано в литературе и остается неизвестным командному составу».

А во время войны эта проблема выдвинулась в число главнейших. Ю. Рубцов сделал такие выписки из записей Мехлиса.

«Поражает, что за время этой тяжелой войны оказалось много предателей, что на первых порах боевых операций боеспособность наших частей оказалась не на должной высоте. Поражает то, что и до сих пор предательство — широко распространенное явление».

...«На войне плоть находит выражение в животном инстинкте — самосохранении, страхе перед смертью. Дух находит выражение в патриотическом чувстве защитника Родины. Между духом и плотью происходит подсознательная, а иногда и сознательная борьба. Если плоть возьмет верх над духом — перед нами вырастет трус. И наоборот»

Мехлис был беспощаден к трусам, но об этом чуть позже, однако он не был самодуром и не считал наказание панацеей на все случаи жизни. Рубцов цитирует:

«...Чем более дисциплина расшатана, тем к большим деспотичным мерам приходится прибегать для ее насаждения... которые не всегда (выделено Мехлисом. — Ю.Р.) дают положительные результаты», — как-то записал он. «Командира... надо обучать быть требовательным к подчиненным, быть властным. Тряпка-командир дисциплины держать не будет». «Но командир... должен быть справедливым отцом бойца. Не допускать незаконных репрессий, рукоприкладства, самосудов и сплошного мата». «Подчинять людей, не унижая их».

Отвлекусь. У Мехлиса был единственный сын Леонид, и сын был болен. Ю. Рубцов не сообщает, чем именно он болел, но поскольку с 1943 года при отъездах отца и матери (жена Мехлиса была военным врачом и служила в армейских госпиталях) Леонида приходилось помещать в специальные больницы, то, надо думать, что сын был болен основательно. Тем не менее, отец писал ему с фронта: "Не забудь свои годы – надо окрепнуть и идти в армию, защищать родину... Пойдёшь в действующую армию и окрепнешь физически". И, наконец: "Люби, родной сын, свою родину больше, чем свою мать и отца, больше, чем саму жизнь".

Но вернёмся к теме стойкости Красной Армии. Что конкретно мог сделать Мехлис в тех условиях? Все судят по себе, и он не исключение. Он – коммунист, он – комиссар, он видел, что в его присутствии солдаты чувствуют себя увереннее. Какой отсюда мог последовать вывод? Один – насытить фронт коммунистами и политработниками. И, как отмечает Рубцов, где бы ни был Мехлис, он начинал свою работу по укреплению войск с насыщения их политбойцами (добровольцами-коммунистами) и политработникаии, энергично вычищая от последних тылы и посылая их поближе к фронту. Ю. Рубцов выписал из документов примеры отношения Мехлиса к вопросу, где должен быть комиссар.

"Урок кадровой работы уполномоченный Москвы преподал начальнику политуправления фронта П.И. Горохову: «Вы забрали из 4-й армии до двадцати политработников Я говорил вам о двух типах руководителей - один разоряет подчиненные части и создает себе благополучие в бюрократическом аппарате, другой все лучшее отдает в полки и дивизии и создает полноценную армию. Вы поступили по типу первой группы руководителей. Немедленно откомандируйте в 4 армию всех взятых политработников. То же сделайте и по 52 армии».

...На одном из заседаний Совета военно-политической пропаганды Мехлис рассказал о случае, когда немецкая рота форсировала реку Воронеж без единого выстрела с нашей стороны. Оказывается, в это время даже бойцы охранения ушли в тыл, на собрание. Такой сложился стиль: если комиссару полка надо поработать с агитаторами, он вместо того, чтобы идти в роты, собирал их у себя. Так же действовал секретарь комсомольского бюро. «Нужно воспитывать любовь не к тылу, а к фронту, к переднему краю», - резонно подчеркнул Мехлис, и дело это— политработников. Между тем начальника политотдела 141-й стрелковой дивизии больше двух недель не видели в полку, на участке которого немцы форсировали Воронеж. Начальник политотдела другой, 160-й стрелковой дивизии, также предпочитал работать в тыловых частях, неделями не появляясь на переднем крае. Могут ли подобные политработники воспитать у подчиненных стойкость в бою, вселить в них мужество"?

Выше из воспоминаний Толконюка следует, что Гордова сняли за расстрел политработника, который во время боя находился в тылу, и Толконюк полагал, что Мехлис потребовал снять Гордова с командования армией именно за это. Но Ю. Рубцов, сообщая, за что Мехлис требовал убрать из 33-й армии генерала Гордова, об этом эпизоде молчит, а это значит, что Мехлис в своём докладе Сталину об этом даже не упомянул, т.е. и в понимании Мехлиса, если политработник во время боя ошивается в тылу, то он ничего, кроме пули, не заслуживает. Мехлис был коммунистом, и его, судя по всему, до глубины души оскорбляла трусость негодяев с партбилетами: "Трус и паникёр с партийным или комсомольским билетом – самый худший враг, изменник родине и делу нашей большевистской партии", - вполне резонно констатировал Мехлис и требовал, - "немедленно изгонять из партии и комсомола и предавать суду военного трибунала". Ещё в июне 1941 года по требованию Мехлиса был отдан по суд и расстрелян полковой комиссар А.Б. Шленский, сбежавший с фронта в Прибалтике.

И конечно, продолжу образное сравнение. Мехлис заставлял прыгать с высокой вышки полководцев Красной Армии. Надо думать, что заставлял и убеждениями тоже, но Рубцов оставил нам примеры того, как Мехлис это делал силой.

Правда, примеров тому Ю. Рубцов приводит не много, в частности, расстрел командующего 34-й армией генерал-майора Качанова и командующего артиллерией армии генерал-майора Гончарова, бросивших вверенные им войска и сбежавших в тыл. Надо думать, что с позиции всех «приобщившихся к демократическим ценностям» Качанов и Гончаров совершили поступок, заслуживающий всяческого одобрения и поощрения, посему Рубцов искренне ужасается действиями Мехлиса.

"Пожалуй, в ту войну никто больше не решился без суда расстрелять перед строем генерала. А начальник Главного политуправления не колеблясь пошел на это. Вот текст приказа войскам фронта № 057 от 12 сентября 1941 года, составленного лично Мехлисом: «...За проявленную трусость и личный уход с поля боя в тыл, за нарушение воинской дисциплины, выразившееся в прямом невыполнении приказа фронта о выходе на помощь наступающим с запада частям, за непринятие мер для спасения материальной части артиллерии, за потерю воинского облика и двухдневное пьянство в период боев армии генерал-майора артиллерии Гончарова, на основании приказа Ставки ВГК № 270, расстрелять публично перед строем командиров штаба 34-й армии".

Как человек, «приобщившийся к демократическим ценностям», Рубцов плохо соображает, что он пишет. Уверив читателей, что Мехлис приказал расстрелять "не колеблясь", не стоило в следующем абзаце описывать процедуру расстрела, из которой явствует, что Мехлису эта мера далась не легко и после колебаний.

"Документ был оформлен «задним числом» для придания законного основания личному произволу начальника ГлавПУ РККА. Вот что рассказал автору полковник в отставке В.П. Савельев, бывший свидетелем расстрела генерала Гончарова. По приказу Мехлиса работники штаба 34-йармии были выстроены в одну шеренгу Уполномоченный Ставки быстрым, нервным шагом прошел вдоль строя. Остановившись перед начальником артиллерии, выкрикнул: «Где пушки?». Гончаров неопределенно махнул рукой в направлении, где были окружены наши части.

«Где, я вас спрашиваю?» — вновь выкрикнул Мехлис и, сделав небольшую паузу, начал стандартную фразу: «В соответствии с приказом наркома обороны СССР № 270...». Для исполнения «приговора» он вызвал правофлангового — рослого майора. Тот, рискуя, но не в силах преодолеть душевного волнения, отказался. Пришлось вызывать отделение солдат...".

Ю. Рубцову хотелось показать, что даже в те годы были такие как он – «приобщившиеся к демократическим ценностям» (в чём, собственно, никто и не сомневается – раз некоторое офицерьё и генеральё Красной Армии предавало народ, бросало своих солдат и удирало, то, значит, были). И Рубцов приводит следующий факт:

"Уже на следующий день Мехлис интересуется, насколько сильное впечатление произвела эта крайняя мера. По его приказу начальник особого отдела НКВД Северо-Западного фронта комиссар госбезопасности В.М. Бочков доносит уполномоченному Ставки о реакции в 34-й армии на расстрел генерала Гончарова. Большинство присутствовавших при казни ее одобряет, сообщал Бочков. Мол, так Гончарову и надо, давно пора принимать меры, пьяница, оставил армию без артиллерии. Но вот заместитель начальника оперативного отдела штаба армии майор Васильев заявил: «Сегодняшний расстрел меня окончательно убил... Ведь он же не виноват (Гончаров), кто-то бежит, кто-то бросает вооружение, а кто-то должен отвечать».

Кто же это так осмелился идти «не в ногу»? Начальник особого отдела поясняет: «Васильев характеризуется с отрицательной стороны как трус. Данные о Васильеве нами тщательно проверяются».

Но, между тем, этот эпизод показывает не только то, что в годы войны моральных уродов было мало и расстрелы трусливых предателей одобрялись здоровой массой Красной Армии, но и то, что Мехлис расстреливал не из садистских побуждений, а преследуя воспитательные цели, и его интересовало, достигнуты они или нет. Рубцов заканчивает тему:

"Вопреки утверждению Мерецкова, в эти же сентябрьские дни окончилась не только карьера, но и сама жизнь генерала Качанова. Расправившись с генералом Гончаровым, начальник ГлавПУ дал указание осудить к расстрелу и командарма-34, что военный трибунал и исполнил 26 сентября в присутствии Мехлиса. Автор располагает на сей счет свидетельством полковника в отставке М.И. Скрыгина, служившего офицером для поручений штаба Северо-Западного фронта. Остается добавить, что генералы Качанов и Гончаров позднее были посмертно реабилитированы".

Ну, это само собой! Как же это не реабилитировать негодяев, обжиравших перед войной свой народ, а во время войны его предавших? Вот только почему тот, кто их реабилитировал, заодно и не воскресил тех солдат, которые были убиты потому, что эти негодяи оставили их без управления и без артиллерии?

Между тем, немцы успешно наступали в 1941-1942 годах, в частности, и потому, что жестоко расправлялись со всеми «носителями демократических ценностей», сумевшими пробраться в немецкую армию. Вот давайте рассмотрим случай, приведённый в мемуарах немецкого фельдмаршала Э. Манштейна. Конец 1941 года, Манштейн командует 11-й немецкой армией в уже занятом гитлеровцами Крыму и пытается взять Севастополь.

"26 декабря противник, переправив две дивизии через про, высадил десанты по обе стороны от города Керчь. Затем последовала высадка более мелких десантов на северном побережье полуострова.

Командование 42-го ак (генерал граф Шпонек), имевшее в своем распоряжении для обороны полуострова только одну 46-ю пд, оказалось, конечно, в незавидном положении. Граф Шпонек поэтому запросил у командования армии разрешения оставить Керченский полуостров, имея в виду запереть выходы из него у Парпачского перешейка. Но командование армии не разделяло его мнения. Если бы противнику удалось укрепиться в районе Керчи, то на полуострове возник бы еще один участок фронта и обстановка для армии, пока не был еще взят Севастополь, стала бы чрезвычайно опасной. Поэтому командование армии приказало 42-му ак, используя слабость только что высадившегося противника, сбросить его в море" - пишет Манштейн.

"... 46-й пд действительно удалось к 28 декабря ликвидировать плацдармы противника севернее и южнее Керчи, за исключением небольшой полосы земли на северном побережье. Тем не менее граф Шпонек вторично запросил разрешения оставить Керченский полуостров. Командование армии категорически возражало против этого, так как мы по-прежнему придерживались мнения, что после оставления Керченского полуострова сложится такая обстановка, справиться с которой нашей армии будет не по силам.

Тем временем 54-й ак 28 декабря перешел в последнее наступление под Севастополем.

Противник же готовился к нанесению нового удара. 24 декабря мы получили донесение из Феодосии, что ночью противник там под прикрытием значительных сил флота высадил десант. Незначительные силы наших войск, стоявшие под Феодосией (один саперный батальон, противотанковая истребительная артиллерия и несколько береговых батарей; румыны прибыли в Феодосию только в течение первой половины дня), не в состоянии были помешать высадке. Телефонная связь со штабом 12-го корпуса, находившимся примерно в центре полуострова, была прервана. В 10 часов от него была получена радиограмма о том, что граф Шпонек ввиду высадки противником десанта у Феодосии приказал немедленно оставить Керченский полуостров. Приказ командования армии, запрещавший этот отход, уже не был принят радиостанцией штаба корпуса. Хотя и можно было согласиться с опасением штаба корпуса оказаться отрезанным с 46-й пд на Керченском полуострове высадившимся десантом противника, мы все же считали, что чересчур поспешный отход ни в коей мере не может способствовать улучшению обстановки. Если в этот момент противник сможет активизировать остатки своих сил у Керчи, он сразу же начнет преследовать 46-ю пд. Эта дивизия оказалась бы на Парпачском перешейке между двух огней. Одновременно с приказом, запрещавшим оставлять Керченский полуостров (этот приказ, как было сказано выше, уже не мог быть принят штабом 42-го ак), командование армии отдало приказ румынскому горному корпусу силами названных выше двух бригад и находившегося на подходе румынского моторизованного полка немедленно сбросить в море высадившийся у Феодосии десант противника. Мы, правда, не питали иллюзий относительно наступательного духа румынских соединений. Но противник не мог еще располагать у Феодосии крупными силами на суше. Решительными действиями можно было использовать эту его слабость. Мы имели основания надеяться, что румынам по меньшей мере удастся удержать противника в пределах небольшого плацдарма у Феодосии, пока не подойдут немецкие войска".

Заметим, что граф Шпонек не бросал своих войск, не пьянствовал в тылу, он, вообще-то, хотел спасти от окружению 46-ю пд, видимо, не надеясь на помощь от Манштейна. Однако в результате "46 пд форсированным маршем вышла на Парпачский перешеек. Но при этом ей пришлось оставить на обледенелых дорогах большинство своих орудий". И, соответственно, у Манштейна, как и у Мехлиса, появилась необходимость задать графу Шпонеку вопрос: "Где пушки?" Манштейн продолжает:

"Получив донесение о том, что, вопреки неоднократным приказам командующего армией, запрещавшим отход с Керченского полуострова, командир корпуса все же приказал своим войскам отойти, я отстранил графа Шпонека от командования.

...Граф Шпонек, конечно, пожелал оправдать свой образ действий в ходе судебного разбирательства военного трибунала. Такой процесс был назначен Гитлером, для чего Шпонек был вызван в ставку фюрера. Процесс проходил в ставке фюрера под председательством Геринга в дни, когда обстановка в Крыму была наиболее острой. После краткого судебного разбирательства был вынесен смертный приговор, замененный, однако, Гитлером заточением в крепость".

Не уверен, но думаю, что Манштейн здесь искажает смысл. Скорее всего, приговор не был заменён, а был отсрочен, поскольку граф Шпонек, в назидание другим генералам, всё же был расстрелян в 1944 году – умел обжирать немецкий народ в мирное время, так умей и выполнять приказы в военное!

Забота о солдатах

Однако понуждение советских генералов и офицеров к исполнению своего долга перед Родиной – это ещё не вся комиссарская работа. И Мехлис, само собой, уделял огромное внимание быту советских солдат, чем вызвал к себе злобную ненависть интендантов Красной Армии и её главного интенданта, начальника тыла РККА генерала Хрулёва. Именно от него следуют самые гнусные инсинуации в адрес Мехлиса. Чтобы понять, о чём речь, давайте рассмотрим суть эпизода, который привёл в своих воспоминаниях генерал Толконюк.

"Поскольку 33-я армия была детищем Москвы, в её войсках и Полевом управлении служило много москвичей. Армия, к тому же, действовала близко от столицы, в которой жили родные и близкие многих солдат и офицеров. Между воинами на фронте и жителями Москвы постоянно поддерживалась тесная связь. Пользуясь действующей полевой почтой и любой оказией, москвичи посылали на фронт своим землякам п родственникам посылки с различными подарками; посылки поступали как частным порядком, так и официально от организаций, учреждений и предприятий. Приезжали и делегации. Фронтовики, в свою очередь, стремились под любым предлогом побывать в родном городе и повидаться с близкими. О рядовых, конечно, и младших офицерах, служивших в боевых подразделениях, говорить нечего, их не отпускали. А вот старшие офицеры штабов с радостью ездили в командировки и просто с теми или иными поручениями. Но таких счастливчиков было немного. Уезжать за пределы армии без достаточных оснований строго запрещалось, отпуска не предоставлялись, а в командировку в Москву разрешение и пропуск давал штаб армии с личного разрешения командарма. И все же находились товарищи, которым удавалось найти лазейку съездить домой. Вот один из примеров. В Управлении тыла служил офицер М. Он до войны работал в центральном государственном аппарате и попал на фронт в составе московского народного ополчения. Имея в столице родных и друзей, М. загорелся желанием побывать в родном городе. Его неоднократные просьбы послать в Москву с каким-либо поручением или предоставить краткосрочный отпуск отклонялись начальником тыла, и он додумался заинтересовать своей поездкой самого командующего. Офицер стал добиваться на прием к командарму, чтобы высказать мотивы, побудившие его съездить в Москву. Но и это ему не удавалось. Тогда М. по чьему-то совету обратился ко мне:

— Вы часто бываете у командующего, вхожи к нему в любое время. Помогите мне сделать доброе для армии дело: попросите за меня генерала, чтобы разрешил съездить на недельку в Москву.

— А что вы там намерены делать? — спрашиваю. — Какое такое доброе дело обещаете? Скажите прямо, что хотите съездить домой и не выдумывайте сказок.

— Честно говоря, — признался проситель, — хочется повидаться с родными и друзьями. Это верно. Но моя поездка не будет бесполезной: я привезу для всех генералов — членов Военного совета в подарок новое обмундирование сверх положенного по норме. Ведь вон как обносилось начальство.

— Подобные протекции не в моих правилах, и я не считаю уместным докучать командующему по таким пустякам — попытался я отделаться от напористого тыловика. Но офицер так умоляюще настаивал, что я вынужден был пообещать при случае передать его просьбу. Случай подвернулся в тот же день. Генерал Гордов сначала возмутился и пообещал отправить М. на передовую под пули вместо Москвы. Но, подумав, сказал: «Пусть съездит. Его затея с обмундированием — афера. Посмотрим, как этот трепач будет оправдываться по возвращении».

Но расторопный офицер обещание выполнил. Он действительно привез для всех генералов Управления то, что должен был привезти: сапоги на меху, папахи самого высокого качества, отрезы на мундиры и брюки, парадные шинели и бекеши, а также генеральское снаряжение. Как сумел М. раздобыть, да еще бесплатно и вне плана, все это добро, он распространяться не стал, заявив, что Москва заботится о генералах своей армии. В итоге все остались довольны - и посланец, и генералы".

Не уверен, многие ли читатели поняли суть, изложенную в этом эпизоде, но поскольку я в своё время на своём заводе работал кем-то вроде начальника тыла в армии, то попробую её объяснить.

Всё, что бесплатно и без документов привёз "офицер М.", являлось государственной собственностью, которую подчинённые Хрулёва обязаны были распределять строго по назначению и сопровождать соответствующими документами. Для того чтобы отдать подотчётные ценности кому-либо бесплатно, их сначала надо украсть. И если всего лишь за такой пустяк, как кратковременный отпуск, подчинённые генерала Хрулёва могли бесплатно отдать со складов тыла Красной Армии такие ценности, какие поучил "офицер М.", то можно представить себе масштабы воровства, процветавшего в ведомстве генерала Хрулёва.

Но чтобы что-то украсть у государства, это надо предварительно или до ревизии списать. То есть украл, к примеру, вагон консервов или сукна, нужно позвонить какому-либо командующему армией или фронтом и попросить его подтвердить, что эти консервы съели, а это сукно надели на себя его солдаты. Вопрос: а почему командующие должны на это идти? Теоретически, конечно, не должны, и, надо думать, многие и не шли. Но у этой генеральской мафии в тылу были жёны, дети, родственники и любовницы, и все они, надо думать, питаться и одеваться по карточкам, как весь советский народ, не хотели. А люди генерала Хрулёва из уворованного могли им эту проблему решить.

Уверен, что из-за этого достаточно много советских полководцев не хотели испортить отношения с Хрулёвым жалобами на него Сталину – пусть уж лучше солдаты голодные посидят, ведь в генеральском понимании им всё равно подыхать. А Мехлис не воровал и ворованным не пользовался, он Хрулёву ничего не был должен, и, посему, если видел, что солдатам чего-то не додают, то немедленно жаловался Сталину, а тот «давал по ушам» Хрулёву и остальным интендантам. И это в лучшем случае, поскольку Ю. Рубцов пишет:

"За такими телеграммами следовали и оргвыводы. В частности, пострадал начальник тыла соседнего, Северо-Западного фронта генерал Н.А. Кузнецов. Под нажимом Мехлиса он был приговорён к расстрелу, который, правда, заменили разжалованием в рядовые. Можно сказать, легко отделался".

Согласимся, что легко, но одновременно согласимся и с тем, что у Хрулёва и его людей было за что ненавидеть Мехлиса.

Вообще-то, если посмотреть на Мехлиса в принципе, то он, похоже, органически не терпел несправедливости. Ю. Рубцов приводит такие факты.

"На Волховском фронте, например, он вступился за бывшего командира полка Колесова, безосновательно привлеченного к партийной ответственности. А по ходатайству главного хирурга фронта профессора А.А. Вишневского добился ордена для майора медслужбы Берковского, которого незаслуженно обходили наградами. На Западном фронте он активно способствовал восстановлению в прежней должности заместителя командира 91-й гвардейской стрелковой дивизии по тылу подполковника интендантской службы И.В. Щукина.

С другой стороны, на том же Западном фронте за пьянство в 8-й гвардейской артиллерийской бригаде по настоянию Мехлиса были строго наказаны командир и начальник политотдела. Причем политработник — сильнее: его сняли с должности. Не погладили по головке и командира 222-й Смоленской стрелковой дивизии генерал-майора Ф.И. Грызлова, когда член Военного совета фронта узнал, что комдив злоупотребляет награждениями подчиненных, особенно женщин-медработников. Приказом по фронту Грызлову объявили выговор, при этом наркому обороны ушло ходатайство о снятии его с должности".

А надо сказать, что у Красной Армии было достаточно полководцев (тот же Г.К. Жуков, к примеру), которые любви у своих любовниц вызвать не могли, а деньгами расплачиваться им было жалко, вот они и платили за сексуслуги государственными боевыми наградами. И Мехлис, следивший, чтобы ордена давались за подвиги в окопах, а не в постели, вызывал у таких полководцев понятную ненависть.

Мехлис и себя не терпел, если поступал несправедливо. Генерал А.В. Горбатов, которому Мехлис сначала не доверял, вспоминал о таких извинениях Льва Захаровича: "Когда мы уже были за Орлом, он вдруг сказал:

- Я давно присматривался к вам и должен сказать, что вы мне нравитесь как командарм и как коммунист. Я следил за каждым вашим шагом после вашего отъезда из Москвы и тому, что слышал о вас хорошего, не совсем верил. Теперь вижу, что был не прав…" Должен сказать, что не так уж и много начальников, которые безо всякого принуждения признаются подчинённому в своей неправоте.

Однако всё же главной работой комиссара были контроль за полководцами, оценка их полководческих способностей и поиск подходящих кандидатов на должности. Тут у Мехлиса был немецкий подход: офицер – это лучший воин, и только лучших воинов нужно производить в офицеры. 9 июля 1941 года он готовит и вместе с Тимошенко даёт военным советам 4, 13, 16, 19, 20, 21 и 22-й армий директиву: "В действующих частях и соединениях во многих случаях довольно беззаботно относятся к выдвижению командиров, отличившихся в боях. Командиры этих частей, очевидно, не понимают, что предстоит серьёзная и длительная борьба и что кадры выковываются во время войны".

Организационная работа

Уже вышеперечисленный объём работы таков, что заставляет относиться к Мехлису с огромным уважением, но в 1941 году он, как представитель Ставки, делал и то, что от комиссара сложно было требовать: он не только останавливал бегущих, но и вновь формировал из них дивизии, искал для этих дивизий оружие и выводил эти дивизии навстречу немцам. Особенно тяжело ему пришлось в тех славных Тихвинских операциях, спасших Ленинград от полной блокады. Напомню, что и Тихвинская оборонительная операция и одна из крупнейших и успешных в 1941 году Тихвинская наступательная операция проводились одновременно с Московской битвой, и Ставка не могла выделить достаточно сил для помощи Ленинграду. Но Мехлис справился. Ю. Рубцов приводит такие факты.

"Войсками 4-й армии противник был остановлен на подступах к Тихвину. Правда, ненадолго. 1 ноября наступление на Тихвин было возобновлено, и 8-го город пал. Было нарушено управление 4-й армией, враг вышел в глубокий тыл 54-й армии Ленинградского фронта.

Бои носили чрезвычайно напряженный характер, наши войска несли большие потери, испытывая к тому же острый недостаток в оружии, боеприпасах, теплой одежде. Уполномоченный Ставки приказал, что называется, жесткой метлой вычищать все «сусеки«. Вот наглядное тому свидетельство — в тыловых частях даже небольшого гарнизона станции Веребье было изъято: винтовок самозарядных— 1, винтовок трехлинейных— 86, винтовок малокалиберных— 8, карабинов- 10, ручных пулеметов — 1 и т. д. Аналогичное изъятие производилось и в других гарнизонах.

«Не прибыли высланные Яковлевым (начальник ГАУ. — Ю.Р.) ручные пулеметы. Туго сейчас с винтовками. Совсем негде достать минометов», — информировал Мехлис Сталина 3 ноября. При этом прослеживается важная, на наш взгляд, деталь, характеризующая деловой стиль уполномоченного Ставки: приведенные выше слова доклада меньше всего следует принимать за жалобы и свидетельство беспомощности. Совсем наоборот: просьбу о тех же минометах Лев Захарович высказывает в конце телеграммы и как бы между прочим. А на первом плане — доклад об уже сделанном, в том числе за счет местных резервов.

Так, фактически восстанавливались четыре стрелковые дивизии (вместо трех, как задумывалось раньше) — 111, 267, 288 и 259-я. Из 10 тысяч человек, направленных на их пополнение, более трети «выкачано», по выражению Мехлиса, из собственных тыловых частей и учреждений. «Оружия изъято из тылов — 4462 винтовки, 98 ручных и станковых пулеметов, минометов один, ППД — два... Кроме того дивизии изъяли из своих тылов 562 винтовки».

Можно понять, почему Мерецков просил Сталина оставить Мехлиса на Волховском фронте?

Полководцы Крымского фронта

«Приобщившийся к демократическим ценностям» Ю. Рубцов, свято веря тем характеристикам, которые дали Мехлису некоторые наши героические полководцы, делает стандартный для нынешнего режима в России вывод, что "Мехлис представлял собой яркий и зловещий продукт 1937 года" и итожит: "Так что вреда от его пребывания на Крымско фронте было больше, чем пользы". Однако даже из тех фактов, которые он привёл, чтобы тенденциозно подогнать их под свой вывод, это отнюдь не следует.

Более того, на мой взгляд, и Сталин изменил объективности, когда писал Мехлису записку, приведённую в воспоминаниях Василевского. Сталин в этой записке слишком уж зло и несправедливо язвит в адрес Мехлиса – видимо, очень тяжело переживал Сталин эту трагедию и в отчаянии от её последствий срывал зло на том, кто менее всего был в ней виноват, а может быть, срывал и потому, что очень уж надеялся в тот момент на Мехлиса. Дело ещё и в том, что Василевский в своих мемуарах так тенденциозно отцитировал документы и так тенденциозно отобрал их из всей массы документов той поры, что складывается впечатление (у меня, по крайней мере, оно было таким долгое время), что Мехлис стал просить у Сталина заменить Козлова "Гинденбургом" только тогда, когда Крымский фронт уже был разгромлен. На самом деле, это не так, и Сталин, видимо, чувствовал свою вину в том, что не прислушался к Мехлису, а от этого злился ещё больше. Такое бывает довольно часто.

Мой директор, обучая меня настойчивости в обращении к начальству, рассказал такой пример из истории нашего министерства, тогда Министерства чёрной металлургии СССР. Директор одного из заводов Минчермета неоднократно письмами в адрес министра (возможно, Казанца) предупреждал о грозящей неприятности и просил у министра помощи в её предотвращении. Министр, не оценив опасности, просто переадресовывал письма исполнителям, а те, не зная мнения министра, запутывали и не решали вопрос. Неприятность случилась, директора вызвали к министру, и тот обрушился на подчинённого – почему не предупредил?! Директор вынул копии своих писем и показал министру, тот их снова прочёл и разъярился ещё больше, поняв, что он и сам виноват в случившемся: "Ты что, этими бумажками себе зад прикрыл?! Ты за дело обязан был беспокоиться, а не оправдания себе готовить! Если я на твои письма не реагировал, то ты обязан был прилететь в Москву с чемоданом камней и бить окна в моём кабинете до тех пор, пока я этот вопрос не решу!"

По сути министр прав, поскольку вышестоящий начальник не всегда способен оценить степень опасности от промедления в решении того или иного вопроса, и подчинённый обязан идти на определённые издержки, чтобы объяснить ему эту опасность. Не окна бить, конечно, но ругань министра за то, что директор "пустяками отвлекает его от государственных вопросов", нужно было выдержать, нужно было сидеть в приёмной, пока министр его не примет и не выслушает.

Давайте, не спеша, рассмотрим те проблемы, которые встали перед Мехлисом в Крыму в начале 1942 года, и рассмотрим их в сравнении. Но сначала несколько общих сведений

Наши войска рядом десантных операций захватили на Керченском полуострове ряд плацдармов в период с 25 декабря 1941 года по 2 января 1942 года и высадили в Крым три армии – 44, 47 и 51-ю. Но уже 15 января слабые силы немцев бьют по нашим войскам и вновь захватывают Феодосию. Сталин в тревоге и, несмотря на просьбы Мерецкова, отзывает Мехлиса с Волховского фронта и посылает в Крым. И, естественно, представитель ставки главный комиссар Красной Армии видит в Крыму то, что и должен был увидеть, – гнусность и подлость части полководцев Красной Армии, причём той части, от которой зависело очень много. Через два дня он докладывал Сталину.

«Прилетели в Керчь 20.01.42 г... Застали самую неприглядную картину организации управления войсками...

Комфронта Козлов не знает положения частей на фронте, их состояния, а также группировки противника. Ни по одной дивизии нет данных о численном составе людей, наличии артиллерии и минометов. Козлов оставляет впечатление растерявшегося и неуверенного в своих действиях командира. Никто из руководящих работников фронта с момента занятия Керченского полуострова в войсках не был...».

Давайте оценим то, что означают последние слова доклада Мехлиса, сравнивая поведение в аналогичных ситуациях Козлова и Рокоссовского. У командующего Закавказским фронтом Козлова в январе 1941 года, наконец, образовался в Крыму фронт соприкосновения с противником, а Рокоссовский в сентябре 1942 года вступил в командование войсками Донского фронта. Так вот, первое, что сделал Рокоссовский, это поехал с войсками знакомиться. Ведь как можно чем-то командовать или руководить, не представляя, как это выглядит, какова реальная сила того, чем располагаешь? Рокоссовский пишет:

"Мы перевели командный пункт в Малую Ивановку, ближе к центру. Затем я приступил к ознакомлению с войсками, начиная с правого фланга, с 63-й армии. Резко бросалась в глаза малочисленность частей. Если еще подразделения специальных войск (артиллерийские, инженерные, минометные, связи) были укомплектованы примерно наполовину, то стрелковые полки — всего на 40, а то и на 30 процентов. Так называемых штыков не хватало катастрофически.

Несмотря на тяжелые испытания, настроение в войсках было бодрое, боевое.

В 4-й танковой армии мне пришлось вновь убедиться, какие большие потери в технике несли танковые соединения из-за того, что вводились в бой по частям, неорганизованно и без должного артиллерийского обеспечения. Сейчас в этой армии (сыгравшей, правда, известную роль в срыве замыслов противника по окружению наших 62-й и 64-й армий в большой излучине Дона) оставалось всего четыре танка. Кто-то из сопровождавших меня офицеров шутя задал вопрос: не потому ли она и называется 4-й танковой армией? Солдаты внесли поправку: свою армию они, с горькой иронией называли четырехтанковой.

Войска 24-й армии, в командование которой вступил генерал И.В. Галанин, располагались в междуречье, примыкая своим правым флангом к Дону. Этот участок фронта был весьма активный. Армия вела наступательные действия, отвлекая на себя, как и 65-я, наиболее крепкие немецкие соединения.

На месте я убедился, что теми силами и средствами, которыми располагал Галанин, ему трудно было рассчитывать на достижение какого-либо ощутимого успеха. Здесь противник был сильный, маневроспособный и занимал весьма выгодный рубеж, который был в свое время оборудован еще нашими частями. Соединения армии после длительных и ожесточенных боев сильно поредели. Но, несмотря на усталость войск, понесенные потери и отсутствие заметного успеха, настроение бойцов и командиров было бодрое.

Мне еще оставалось ознакомиться с войсками 66-й армии, которая располагалась, как и 24-я армия, в междуречье, упираясь своим левым флангом в Волгу и нависая над Сталинградом с севера. Выгодность этого положения обязывала армию почти непрерывно вести активные действия, стремиться ликвидировать образованный противником коридор, который отрезал войска 62-й армии Сталинградского фронта от наших частей. Теми силами и средствами, которыми располагала 66-я армия, эта задача не могла быть выполнена. Противник, прорвавшийся здесь к Волге, занимал укрепления так называемого Сталинградского обвода, построенного в свое время еще нашими войсками. У врага было достаточно сил, чтобы удержать эти позиции. Но своими активными действиями 66-я армия облегчала участь защитников города, отвлекая на себя внимание и усилия противника". (О том, как Рокоссовский ознакомился с войсками 66-й армии, которой командовал Р.Я. Малиновский, я сообщил выше.)

А мудрые полководцы Козлов и Толбухин считали, что так, как Рокоссовский, воюют только дураки, а умные генералы сидят в штабе и рисуют на карте стрелки: такая-то дивизия идёт туда, такая-то сюда и т.д. И их не интересовало, способны ли дивизии пройти по указанному маршруту и, главное, что представляют собой реально эти дивизии как боевая сила? Немецкий танкист Отто Кариус, кавалер Рыцарского креста с Дубовыми листьями, повоевав после Восточного фронта на Западном, написал в воспоминаниях: "В конце концов, пятеро русских представляли большую опасность, чем тридцать американцев". Но когда рисуешь стрелки на карте, нужно же представлять, из кого состоят твои дивизии – из русских или "американцев"? Ведь это большая разница! А Козлов с Толбухиным за месяц боёв не сочли нужным ни разу выехать и взглянуть на того, кто вверен им в командование. Большие полководцы, однако!

А Мехлис сразу же начал с войск и быстро выяснил, какую боевую силу они из себя представляют. И вы можете это оценить по вот таким цитатам из работы Ю. Рубцова всего лишь об одном аспекте их боевого качества, который тоже заботил Мехлиса среди тысяч других вопросов.

"Получает согласие Маленкова на немедленное направление на Крымский фронт 15-тысячного пополнения из русских или украинцев («Здесь пополнение прибывает исключительно закавказских национальностей. Такой смешанный национальный состав дивизий создает огромные трудности», — поясняет Мехлис по «Бодо»).

…Разговорами с членом ГКО Маленковым и заместителем начальника Генштаба Василевским представитель не ограничивается, а связывается напрямую с теми должностными лицами, от которых непосредственно зависит обеспечение фронта. «Дано согласие отправить сюда пятнадцать тысяч русского пополнения, — в тот же день телеграфирует он начальнику Главного управления формирования и укомплектования Щаденко. — Прошу вас отправить его особой скоростью, дать пополнение именно русское и обученное, ибо оно пойдет немедленно в работу.

...15 февраля Мехлис вместе с Вечным были срочно вызваны к Сталину для доклада о степени готовности войск к наступлению. Верховный был неудовлетворен докладом и разрешил сроки наступления отодвинуть. Лев Захарович, пользуясь случаем, затребовал из СКВО на усиление фронта 271, 276 и 320-ю стрелковые дивизии. Характерно, что в разговоре с командующим войсками СКВО генералом В.Н. Курдюмовым 16 февраля он потребовал очистить дивизии от «кавказцев» (термин Мехлиса. - Ю.Р.) и заменить их военнослужащими русской национальности".

Или вот Рубцов приводит сохранившиеся в архивах заметки Мехлиса о войсках Крымфронта: "400 с.д. К 11.IV. ничего не было, кроме винтовок". "12 сбр. (стрелковая бригада. – Ю.Р.) Скорость плохая танков. Ползут как черепахи". "Войсковая разведка работает плохо". "398 с.д. Не было боевых порядков, стадом идут". Их этих записей следует, что Мехлис не только знал состояние войск, по меньшей мере, до бригады включительно, но и видел их в боях, а полководцы Крымфронта и в спокойной обстановке боялись со своими войсками ознакомиться. А за этим их страхом кроется ещё пара нюансов.

Для сравнения возьмём вот такой эпизод из воспоминаний генерала А.В. Горбатова, командующего 3-й армией.

"Вечером 2 августа я был в 308-й стрелковой дивизии и упрекнул ее командира, обычно очень энергичного в наступлении, генерала Л. Н. Гуртьева за недостаточное использование успеха соседней дивизии.

Утром 3 августа мой НП был в пятистах метрах от противника, на левом берегу реки Неполодь. В бинокль я видел перед собой Орел. Один за другим слышались глухие взрывы в городе, видны были поднимающиеся над ним клубы черного дыма: немцы взрывали склады и здания.

В это время я получил от генерала Гуртьева донесение о том, что его частями занят населенный пункт Крольчатник. Это было очень важно: Крольчатник был основным опорным пунктом противника на пути к городу. Но когда я перевел бинокль в том направлении, то увидел, что Крольчатник еще в руках противника. Я был уверен, что к этому времени командир 308-й дивизии уже переместился на новый КП, и лично убедился в ошибочности посланного мне донесения. Зная Гуртьева как честного и решительного командира, я представил себе, как он болезненно пережил мое. вчерашнее замечание, а тут еще подчиненные ввели его в заблуждение с Крольчатником. Мне стало больно за него. Опасаясь, как бы он не сорвался и не стал искусственно форсировать события, решил к нему поехать, чтобы его ободрить. По прямой он находился от меня в двух километрах, но объезжать надо было километров шесть. Его НП оказался на ржаном поле, между железной дорогой и шоссе, в полутора километрах от Крольчатника. «Да, — подумал я, — он уже и сам не прочь пойти в атаку!» Место для НП было выбрано крайне неудачно: вокруг него часто рвались снаряды. Остановив свою машину у обсадки железной дороги, я пошел по полю: рожь была невысокой, часто приходилось «приземляться», пережидать разрывы. Мое появление на НП удивило Гуртьева, он смущенной скороговоркой произнес:

- Как, это вы здесь, товарищ командующий? Спускайтесь скорее ко мне в окоп, здесь у противника пристреляна нулевая вилка!

Я спрыгнул в узкую щель. Мы оказались прижатыми один к другому. Гуртьев, видимо, готовился выслушать новое замечание, но я сказал:

- Сегодня у вас дело идет хорошо. Не сомневаюсь, что и Крольчатником скоро овладеете.

Он облегченно вздохнул, повеселел, и мне это было приятно, так как я высоко ценил его скромность, даже застенчивость, совмещающуюся с высокими качествами боевого командира.

Мы услышали новые артиллерийские выстрелы у противника.

- Наклоняйтесь ниже, это но нас, - сказал Гуртьев. Окопчик был неглубоким, мы присели, но головы оставались над землей. Один из снарядов разорвался перед нами в десятке шагов. Мне показалось, что я ранен в голову, но это была лишь контузия. А Гуртьев приподнялся и проговорил:

- Товарищ командующий, я, кажется, убит, - и уронил голову мне на плечо.

Да, он был убит. На моей гимнастерке и фуражке осталась его кровь".

Зададим себе вопрос – почему Горбатов и Гуртьев находились в таких местах, где их могли убить? Потому, что они настоящие полководцы и находились там, откуда они могли видеть своих солдат, ведущих бой. Они воевали, между прочим, как большинство немецких генералов той войны. Было бы место, откуда Горбатов и Гуртьев могли бы и бой видеть, и в безопасности находиться, они бы были там. Но такого места не было, и они исполняли свой долг полководца, невзирая на риск.

В энциклопедии "Великая Отечественная война 1941-1945" на стр. 88 есть фото, которое описано следующим образом: "Командующий 1-м Белорусским фронтом К.К. Рокоссовский и командующий артиллерией А.К. Сокольский в гондоле аэростата. 1944". Между тем, подняться в гондоле аэростата ввиду противника было самоубийственно, почему ветераны войны очень редко вспоминают об использовании аэростатов для наблюдения в ту войну. Увидев аэростат, противник немедленно открывает по нему артиллерийский огонь, а истребители противника тут же пытаются его сбить. Так было и у нас, и у немцев, тем не менее, командующий фронтом Рокоссовский считал своим долгом видеть бой, который ведут солдаты его фронта, и без колебаний шёл даже на такой риск.

В Крыму в декабре 1941 года высадились и вели бои войска Закавказского фронта, а штаб этого фронта находился за тысячу километров от Керчи в Тбилиси. И командующий этим фронтом Козлов, и начальник штаба Толбухин считали это очень удобным для мудрого командования боевыми действиями вверенных им войск, и никакие предложения по этому поводу в Ставку не вносили. А вот приехавшего в Крым Мехлиса это очень удивило, и он уже через неделю поставил перед Ставкой вопрос о выделении Крымского фронта из Закавказского и о переносе управления войсками Крымфронта на Керченский полуостров.

Но это не последнее, чем чревата боязнь полководцев приближаться к противнику. Давайте по этому поводу вдумаемся и в такой эпизод из воспоминаний Рокоссовского.

"Я не сторонник напускной бравады и рисовки. Эти качества не отвечают правилам поведения командира. Ему должны быть присущи истинная храбрость и трезвый расчет, а иногда и нечто большее.

В первые дни боев восточнее Ярцево наш НП находился на опушке леса. Примерно в километре от опушки расположилась в обороне стрелковая часть. Противник вел редкий артиллерийский огонь. Мы с генералом Камерой решили посмотреть, как окопалась пехота, и пошли к ней. Тут-то и развернулись события.

На наших глазах из-за гребня высот, удаленных километра на два, стали появляться густые цепи немецких солдат. Они шли в нашу сторону. Вслед за ними показалось до десятка танков.

Наша пехота не дрогнула и продолжала вести огонь из пулеметов по наступавшим гитлеровцам. Подала голос и гаубичная артиллерия.

Генерал Камера сказал, что вот-вот на опушке развернется противотанковая 76-миллиметровая батарея для стрельбы прямой наводкой. Началось все неплохо.

Немецкая пехота залегла. Танки приостановили движение.

А вскоре на горизонте появилась вражеская авиация... Немецкие самолеты уже пикируют на наши окопы. Усилился огонь вражеских орудий и минометов. Снова двинулись танки, догоняя цепи уже поднявшихся автоматчиков. Самолеты, встав в круг, бомбят наши позиции. Пехотинцы не выдержали, дрогнули. Сначала побежали к лесу одиночки, затем целые группы. Трудно и больно было смотреть на них...

Но вот из толпы бегущих раздались громкие голоса самих же солдат:

— Стой! Куда бежишь? Назад!.. Не видишь — генералы стоят... Назад!..

Да, действительно, мы с Иваном Павловичем Камерой стояли во весь рост, на виду у всех, сознавая, что только этим можно спасти положение.

Солдатские голоса и наша выдержка оказали магическое действие. Бежавшие вернулись на свои места и дружным огнем заставили опять залечь пехоту противника, поднявшуюся было для атаки.

Наша батарея уже развернулась, открыла огонь прямой наводкой по танкам, подожгла несколько машин, остальные повернули назад. Наступление было отбито.

Не помню, кто мне рассказывал, вероятно кто-то из бойцов. Среди бегущих оказался бывалый солдат-усач, из тех, кто воевал еще в первую империалистическую. Он-то и не растерялся в трудную минуту. Бежит и покрикивает:

- Команду подай!.. Кто команду даст?.. Команда нужна!..

Бежал, бежал да сам как гаркнет:

- Стой! Ложись! Вон противник - огонь!

Я этого усача и сейчас представляю себе как живого".

Тут мысль простая – все понимают, что чем выше начальник, тем лучше он знает обстановку, т.е. силу своих и вражеских войск. И если начальник находится на месте боя, то, значит, всё в порядке – значит, вне зависимости от того, как складывается бой в данную минуту, ничего страшного не происходит и враг всё равно будет разбит. Если же начальник держится вдалеке от боя, если он ведёт себя так, как будто собирается бежать в тыл, то понятно, что он не верит в победу, а если уж он не верит, то поражение неизбежно. И тогда, если не все, то очень многие начинают не победы искать в бою, а путей, как из этого боя удрать.

В воспоминаниях командира батальона связи 2-й дивизии А.В. Невского есть эпизод, в котором уже в 1943 году во время наступления его дивизии без большого сопротивления немцев пьяный начальник штаба дивизии, услышав несколько случайных выстрелов, приказал отвести штаб дивизии назад. И тут же, без команды и без давления немцев, а только узнав об отводе штаба дивизии, один из командиров полков прекратил преследование немцев и тоже отвёл назад свой полк.

А теперь представьте положение на Керченском полуострове, куда десантом высажены соединения трёх армий, но за месяц после высадки командиры частей и соединений не только не видели фронтового начальства, но и знают, что оно держится не там, откуда лучше видно бой, а там, откуда удобнее смыться с Керченского на Таманский полуостров. Да будь в Крыму войска, полностью укомплектованные хорошо обученными русскими солдатами, а не кавказцами, только что собранными по аулам и плохо понимающими русский, то и в этом случае даже командиры чувствовали бы себя жертвами, отданными на убой начальством, не верящим в победу и только имитирующим войну. Чего же удивляться, что количественно, казалось бы, намного более слабые немцы 15 января 1942 года ударили и без проблем захватили Феодосию, которую до этого с большой кровью освободили десантники?

Мехлис, дав телеграмму Сталину о причинах поражения под Феодосией, заставил Козлова дать приказ с анализом Феодосийского позора, Ю. Рубцов рассказывает о содержании этого приказа так.

"Основные положения этой телеграммы были подробно раскрыты в приказе войскам фронта №12 от 23 января 1942 года, анализировавшем итоги неудачных для Кавказского фронта боев 15-18 января и в копии также отправленном Верховному. Приказ, подписанный командующим войсками фронта Козловым, членом Военного совета Ф.А. Шаманиным, а также представителем Ставки, констатировал, что были допущены «крупнейшие недочеты в организации боя и в управлении войсками». Так, после успешного завершения десантной операции в районе Феодосии и выхода частей 44-й и 51-й армий на р. Чурук-Су войска не закрепились на достигнутом рубеже, не организовали соответствующей системы огня, бдительного боевого охранения, непрерывной разведки и наблюдения. Командиры дивизий не использовали всей мощи огня артиллерии, мелкими группами бросали танки на неподавленную противотанковую оборону. Плохо было организовано управление войсками от штаба армии и ниже. Штаб фронта не знал истинного положения в районе Феодосии. Основной рубеж обороны Керченского полуострова — Акмонайские позиции был подготовлен неудовлетворительно.

В приказе назывались имена старших и высших командиров, допустивших потерю управления войсками и «позорное бегство в тыл»: командира 9-го стрелкового корпуса, временно исполнявшего обязанности командующего 44-й армией генерал-майора И.Ф. Дашичева, к этому времени уже арестованного (впоследствии он был посмертно реабилитирован. - Ю.Р.),командира 236-й стрелковой дивизии комбрига В.К. Мороза и военного комиссара той же дивизии батальонного комиссара Кондрашева, командира 63-й горнострелковой дивизии подполковника П.Я. Циндзеневского (в приказе его фамилия названа неточно. — Ю.Р.), начальника политотдела 404-й стрелковой дивизии Колобаева и некоторых других (они были преданы суду военного трибунала).

Штаб Крымфронта

Однако основная масса полководцев Красной Армии в Крыму была такова, что ни призвать их к совести, ни запугать не удалось. Возьмём для рассмотрения пока одно положение из приказа: Плохо было организовано управление войсками от штаба армии и ниже. Штаб фронта не знал истинного положения в Феодосии". "Штаб фронта" – это в будущем маршал Толбухин, а тогда генерал-майор, начальник штаба Закавказского, а затем Крымского фронтов.

Напомню, что задачей Козлова и Толбухина было не на Керченском полуострове сидеть, а, активно наступая против 11-й армии Манштейна и его румыно-татарских союзников, деблокировать осаждённый Севастополь и освободить весь Крым. Манштейн пишет:

"Если бы противник использовал выгоду создавшегося положения и стал бы быстро преследовать 46-ю пд от Керчи, а также ударил решительно вслед отходившим от Феодосии румынам, то создалась бы обстановка, безнадежная не только для этого вновь возникшего участка восточного фронта 11-й армии. Решалась бы судьба всей 11-й армии. Более решительный противник мог бы стремительным прорывом на Джанкой парализовать все снабжение армии. Отозванные от Севастополя войска — 170-я пд, а после прекращения наступления с севера и 132-я пд — могли прибыть в район западнее или северо-западнее Феодосии не раньше чем через 14 дней.

Но противник не сумел использовать благоприятный момент. Либо командование противника не поняло своих преимуществ в этой обстановке, либо оно не решилось немедленно их использовать".

Сталин всё это прекрасно понимал, и Козлов с Толбухиным именно такой приказ Ставки и получили – 5 января начать наступление с целью перехвата путей сообщения 11-й армии немцев. Но для выполнения этого своего приказа Сталину надо было самому и выехать в Крым, чтобы взять на себя управление войсками. Поскольку мудрые полководцы Красной Армии этой операцией приспособились руководить из Тбилиси, и даже оперативная группа штаба Закавказского фронта сидела в глубине Таманского полуострова в станице Крымской – в 100 км от побережья Крыма. Чему уж тут удивляться, что немцы уже 15 января вновь захватили Феодосию, а Сталин вынужден был послать в Крым Мехлиса, хотя тот нужен был и под Ленинградом?

Когда Козлов с Толбухиным фактор внезапности прокакали, Сталин их уже не торопил, требуя тщательной подготовки наступления. Выше я цитировал, что Мехлис, вылетев в Москву, объяснил Сталину обстановку и тот согласовал предложение отодвинуть сроки начала наступления, дав распоряжение пополнить Крымский фронт тремя дивизиями с Северо-Кавказского фронта. (А наступление, которое Крымфронт должен был начать в мае, откладывалось 2 раза!)

Бои начались 27 февраля, в этот день 13 советских дивизий начали наступать на 3 немецкие и румын. Времени на то, чтобы начальник штаба уже Крымского фронта Толбухин подготовил это наступление, было больше, чем достаточно, более того, как сказано выше, он мог его и отложить. Поясню, что именно Толбухин должен был сделать на своём посту.

Местность на Керченском полуострове безлесная (т.е. войска укрыть негде) и холмистая. Немцы занимали в обороне высоты и их артиллерийские наблюдатели могли без труда просматривать эту местность на многие километры, а в случае необходимости вызывать огонь по приближающимся советским войскам, когда те ещё и для атаки не развернулись. Даже если наши и залегали, то это их тоже не спасало – немцы всё равно их видели и накрывали артиллерией, миномётами и авиацией. Нужно было что-то делать, и с тактической точки зрения выход был единственный – сначала пустить на немцев того, кто при подходе к немецким позициям пострадает минимально, - танки. А уж затем за танками позиции немцев захватит пехота. Танков завезли на Керченский полуостров огромное количество и в основном КВ и Т-34, т.е. не было проблем прорвать немецкую оборону. Толбухину нужно было только организовать этот прорыв.

Для того чтобы было понятно, о какой организации идёт речь, приведу аналогичный случай из воспоминаний Толконюка. В то время он был заместитель начальника оперативного управления штаба 33-й армии, и 50-я дивизия этой армии наступала на местности, похожей на местность Керченского полуострова. Толконюк вспоминает.

"Возвратившись в штаб, я получил новое задание лично от генерала Хозина: отправиться на правый фланг, в полосу 50-й стрелковой дивизии, куда распоряжением фронта прибывала в состав армии еще одна танковая бригада. Я должен был встретить бригаду и вывести её в боевые порядки 50-й сд с задачей нарастить удар и развить наступление. Эта дивизия, понесшая большие потери, и остановленная противником, вела огневой бой в крайне невыгодных условиях. Немцы обороняли плоскую, мягко поднимающуюся высоту с пологим скатом, обращенным в сторону наших войск. Это был сильный тактический рубеж, позволявший противнику просматривать и обстреливать весь боевой порядок дивизии, подразделения которой лежали в низине под высотой на виду у немцев.

...Мы условились с командиром дивизии генерал-майором П.Ф. Лебеденко, что прибывшую танковую бригаду следует ввести в бой для захвата этих пунктов и развития успеха в глубину. Для действий совместно с танкистами Лебеденко выделил полк, лежавший перед высотой".

Как видите, ситуация точно такая же, как и в Крыму в 1942 году, и перед штабом 33-й армии стояла дилемма: или в течение нескольких часов захватить эту высоту с помощью танков, или отвести 50-ю дивизию назад, поскольку немцы, подтянув артиллерию, полк, лежащий у них на виду, выбьют артогнём. Штаб 33-й армии принял решение немедленно использовать танки, но он не просто передал этот приказ командиру танковой бригады, а послал на место боя работника штаба, чтобы тот вывел бригаду к месту боя. Верну слово Толконюку, но сокращу его препирательства с комбригом.

"Я отправился разыскивать бригаду, чтобы вывести на рубеж атаки. Командира бригады со штабом я нашел у ручья на поляне, окаймленной мелким кустарником. Вокруг, замаскированные ветками деревьев, рассредоточено располагались тапки. Командование завтракало на расстеленном брезенте. Представляюсь командиру бригады и сообщаю о цели своего приезда, о боевой задаче бригады, поставленной командармом и уточненной командиром дивизии. Молодой на вид подполковник, в синем комбинезоне и в сдвинутом на макушку танковом шлеме, принял меня недоверчиво и недружелюбно.

…Через три часа назначена атака, - сказал я, - За это время вам надлежит не только вывести бригаду на рубеж атаки, но и увязать взаимодействие с дивизией на местности.

...Командуйте готовиться к выступлению, а тем временем я уточню вам маршрут и рубеж развертывания. Развернув перед танкистом карту, я продолжал, не дав подполковнику снова развязать полемику: «Бригада пройдет по лесной дороге и выйдет на рубеж развертывания за один час. Дopoгa тяжелая, покрыта слоем жидкой грязи, по проходима. По этой дороге я проехал верхом. После выступления вам необходимо выскочить вперед, к командиру дивизии, и пока танки подойдут, согласовать с ним порядок атаки. Подавайте команду!»

Но упрямыйтанкист возмутился:

- Я уже проверил дорогу. По ней танки не пройдут. Чтобы попасть на ваш рубеж, мне надо идти в обход заболоченного леса. А это добрых 15-20 километров но размокшей местности. Когда я туда приду? Вы подумали? На это потребуется три-четыре часа. Дозаправиться, дать отдых людям, подготовиться к бою - и день прошел. Раньше утра бригада в бой не вступит! Это не по карте измерить циркулем, а прорезать землю-матку гусеницами. Вам понятно, товарищ майор?..

- Бригада пойдет указанным мною маршрутом по кратчайшему пути через лес! - категорически заявил я. Офицеры штаба молча наблюдали наши препирательства.

- Я на это не пойду! Топить танки и рвать моторы в заболоченном лесу я отказываюсь и никакой ответственности на себя не возьму. Военный трибунал мне не простит такую глупость. А с вас, штабника, спрос невелик, - выпалил командир одним духом и отошел в сторону.

Когда я ехал через лес по болотистой жиже дороги, то исследовал ногами коня глубину болота. Ноги утопали в грязи сантиметров на 10-20. Под грязью чувствовался твердый глинистый грунт. У меня не было сомнений, что танки на малой скорости пройдут. Но упорство командира бригады поставило меня в затруднительное положение: согласиться с ним - значит не выполнить поручения. Как это оценит командарм, гадать не приходилось.

- Чтобы выполнить поставленную задачу, за переход через лес ответственность беру на себя: на это время вступаю в командование. Вы снова примете на себя командование на противоположной стороне леса.

Такой оборот дела оказался для танкиста неожиданным и он смешался, неуверенно проговорив:

- Кто вам дал такое право, майор? Отстранить меня от должности может только командарм и старшие начальники. А вы рядовой офицер штаба и для меня никто. Вашему решению я подчиниться не могу. За бригаду отвечаю я, - рассуждал обеспокоено подполковник. Но было видно, что упрямство его поколеблено.

- За переход через лес будем отвечать вместе, - пытаюсь найти компромисс, - а если и с этим не согласны, то я один отвечу. От должности я вас не отстраняю, а лишь хочу помочь вам. О праве говорить не будем, оно определяется выполнением боевой задачи. Не следует терять время.

Бригада выступила. Впереди ехал я на своем коне, а за мной бороздили грязь танки. За час заболоченный лес остался позади. Командир бригады смущенно пожал мне руку, благодаря за помощь".

Танки, конечно, имеют большую проходимость, но не бесконечную, поэтому любой командир, который ставит танкистам задачу, обязан убедиться, что местность доступна для танков. И штаб 33-й армии эти свои обязанности выполнил: ставя танковой бригаде задачу через три часа атаковать, штаб нашёл танкопроходимую дорогу, следуя которой танки были способны выполнить приказ за указанное время. Это элементарная и обязательная работа штаба. Выше я уже цитировал воспоминание Толконюка о том, что танковая бригада и 50-я дивизия взяли у немцев эту высоту.

А вот как 27 февраля 1942 года провёл "прорыв" обороны в Керчи штаб Крымского фронта в описании Ю. Рубцова.

 

"В эти дни в боевых порядках частей 51-й армии находился военный корреспондент «Красной звезды» Константин Симонов. «Наступление началось... очень неудачно, — писал он. — В феврале пошла метель вместе с дождем, все невероятно развезло, все буквально встало, танки не пошли, а плотность войск, подогнанных Мехлисом, который руководил этим наступлением, подменив собой фактически командующего фронтом безвольного генерала Козлова, была чудовищная. Все было придвинуто вплотную к передовой, и каждый немецкий снаряд, каждая мина, комедия бомба, разрываясь, наносили нам громадные потери... В километре-двух-трех-пяти-семи от передовой все было в трупах...

Словом, - с огромной горечью заключает писатель, - это была картина бездарного военного руководства и полного, чудовищного беспорядка. Плюс к этому - полное небрежение к людям, полное отсутствие заботы о том, чтобы сохранить живую силу, о том, чтобы уберечь людей от лишних потерь...». 2 марта перед лицом явной неудачи командование фронтом доложило в Ставку о решении из-за непроходимости дорог закрепиться и перейти в наступление, когда подсохнет почва".

Как видите, у полководцев Козлова и Толбухина не было другого способа узнать, танкодоступна местность или нет, как 3 дня гонять пехоту в бесплодные атаки без танков. Такое впечатление, что у Крымфронта штаба вообще не было. Вот вам и гениальный маршал Толбухин, пожалуй, единственный из командующих фронтом конца войны, не получивший звания Героя Советского Союза ни в войну, ни в 1945-м по итогам войны, когда это звание получили почти все командующие. И ещё, насколько, по-вашему, помогло Толбухину то, что месяц назад его не выгнали с должности, а всего лишь записали в приказе, что "штаб фронта не знал истинного положения"? Как об стенку горох!

Вы скажете, что у Симонова написано, что это Мехлис гнал вперёд войска. А откуда Симонову, корреспонденту, тогда было об этом знать? Его и из полковых штабов выгоняли, когда там шли совещания или отдача приказов, а уж из фронтового… Это Симонов после войны подсуетился, чтобы понравиться нашим гениальным полководцам, строго следящим, чтобы о войне никто и ничего не написал из того, что им не понравится. Но об этом несколько позже, а сейчас о предложении Мехлиса снять Козлова и Толбухина. Оно последовало 9 марта по итогам той наступательной операции, но Ставка сняла с должности только Толбухина. Мехлис настаивал: "29 марта в Москву уходит новый доклад с просьбой сменить Козлова. Лев Захарович суммирует выводы о нём: ленив, неумён, "обожравшийся барин из мужиков". Кропотливой, повседневной работы не любит, оперативными вопросами не интересуется, поездки в войска "для него наказание". В войсках фронта неизвестен, авторитетом не пользуется. К тому же "опасно лжив", - пересказывает Рубцов телеграмму Мехлиса. Но Сталин менять Козлова не стал.

Проблема подбора кадров

А потом, уже через два месяца, Сталин с горечью и зло отвечал Мехлису, когда тот вновь напомнил, что Козлова следовало заменить: "Вы требуете, чтобы мы заменили Козлова кем-либо вроде Гинденбурга. Но вы не можете не знать, что у нас нет в резерве Гинденбургов". Мехлис это знал и, конечно, Гинденбургов не просил, но он уже присмотрелся к кое-каким генералам Красной Армии и предлагал Сталину назначить на Крымфронт конкретных людей, и, между, прочим, один из них впоследствии стал не хуже Гинденбурга.

Во-первых, он просил заменить Козлова генералом Н.К. Клыковым, о котором составил мнение по Волховскому фронту. Но Клыков на тот момент командовал прорывающейся к Ленинграду 2-й ударной армией, и снимать его с этой должности было нельзя. Во-вторых, если нельзя Клыкова, то Мехлис предлагал назначить командующим Крымфронтом командарма-16 генерала К.К. Рокоссовского. При этом просто удивительно, как Мехлис, проведя на Западном фронте не так уж много времени и практически не общаясь с Рокоссовским, сумел составить о нём столь точное мнение! Но Рокоссовский на тот момент был тяжело ранен и лежал в госпитале, из которого удрал на фронт только в мае. И, наконец, если не получится с первыми двумя, Мехлис предлагал назначить командующим командарма-51 генерала В.Н. Львова, с которым познакомился тут же на Керченском полуострове. (Львов погиб в бою под Керчью 11 мая 1942 года.)

Сталин, тем не менее, Козлова не заменил. Не в одном Козлове, конечно, было дело, но каков поп, таков и приход. И возникает вопрос – почему не заменил?

Ю. Рубцов в записях Мехлиса обнаружил такие строчки, посвящённые генерал-лейтенанту С.И. Черняку, командовавшему на Крымском фронте 44-й армией: Черняк. Безграмотный человек, неспособный руководить армией. Его начштаб Рождественский – мальчишка, а не организатор войск. Можно диву даваться, чья рука представила Черняка к званию генерал-лейтенант". (В 1943 году С.И. Черняк в звании полковника командовал дивизией, на этой же должности к 1945 г. стал генерал-майором.)

А действительно – "чья рука" представляла козловых, черняков и прочих к генеральским званиям и должностям? Сталин из тысячи довоенных генералов РККА даже по фамилиям знал очень немногих, как я уже писал, даже фамилию генерал-лейтенанта Карбышева никогда не слышал. Мехлис, как комиссар, мог и обязан был оценивать их только по морально-политическим качествам, в профессиональном плане они были ему недоступны. Нарком обороны знал генералов, само собой, больше, нежели Сталин и Мехлис, но тоже хорошо знал только немногих, а остальных – по рекомендациям, по характеристикам. А кто давал характеристики и предложения о повышении в звании и должности наркому обороны и ЦК? Да всё те же генералы. И можно не сомневаться – давали нужные характеристики только "своим", т.е. тем, кто впоследствии, безусловно, будет поддерживать дающих характеристики. Можно называть это деликатно "профессиональной солидарностью", а можно откровенно "генеральской мафией", но суть остаётся та же – серая генеральская толпа никогда не даст выдвинуться талантливому человеку в силу того, что он для этой толпы опасен тем, что обязан не ей, а своему таланту. То есть талантливый генерал не станет членом мафии, он не будет помогать и поддерживать остальных генералов. Зато дурака генералы могут легко продвинуть, к примеру, представят наркому обороны "на выбор" на должность командующего Закавказским военным округом Козлова и человек пять ещё больших дураков, и нарком назначит Козлова. Когда лично не знаешь людей по деловым качествам, то просто не оценишь, кого именно тебе подсунули и есть ли у тебя в наркомате рокоссовские.

Конечно, внутри свой стаи генералы конкурируют и интригуют, но они немедленно и все становятся едиными, если речь идёт о том, что оценивать их будет кто-то со стороны, хотя бы тот же Мехлис. Если это допустить, то тогда конкуренты на их генеральские должности (полковники) служить будут не им, а Мехлису, а если Мехлис найдёт талантливых полковников, то те поскидывают с должностей старых генералов.

Причем, если бы Мехлис предлагал снять Козлова с должности по своим политическим причинам, к примеру, потому, что Козлов, скажем условно, троцкист, то генералы бы не возражали – они в 1937 году сотни своих товарищей отправили в ГУЛАГ, чтобы занять их должности, посему охотно согласились бы и со снятием Козлова. Но Мехлис "посягнул на святое" – он предлагал менять генералов за профессиональную непригодность (надеюсь, вы понимаете, что храбрость является составной частью профессии генерала). А такое не прощает и не допускает ни одна профессия – ни медики, ни юристы, ни учёные – никто. Если бы предложение снять Козлова поступило от маршала Будённого – профессионального военного, то против этого генералы не возражали бы, но такое точно предложение Мехлиса, вполне вероятно, коробило и Будённого. Поэтому вряд ли стоит сомневаться, что все окружающие Сталина генералы, пусть и неявно (чтобы не брать не себя ответственность за Козлова), но настойчиво топили в глазах Сталина любые кадровые предложения Мехлиса, «капая Сталину на мозги», что Мехлис хотя в чём-то и прав, но Козлов на самом деле не так уж и плох, а действуют против Козлова обстоятельства непреодолимой силы, и другие генералы на его месте были бы ещё хуже и т.д. и т.п. В результате Сталин промедлил с заменой Козлова, а потом в досаде, что не послушал Мехлиса, Мехлису же и выдал всю свою боль и горечь от огромных потерь в Крыму.

Этого хотели генералы

Теперь о том, что Мехлис якобы мешал нашим прославленным полководцам гениально командовать, мешал тем, что "вмешивался в оперативные вопросы", то есть отменял приказы этих полководцев, давал свои и тем самым командовал он, а не официальные командующие. Эта мыслишка подспудно проводится в мемуарах, вот, к примеру, Ю. Рубцов сообщает:

"Свидетелем тяжелой моральной обстановки, созданной в Крыму во многом усилиями представителя Ставки ВГК, стал в апреле 1942 года нарком ВМФ адмирал Кузнецов. Вот что пишет он в книге мемуаров «Накануне»: «И вот мы в штабе фронта. Там царила неразбериха. Командующий Крымским фронтом Д.Т. Козлов уже находился «в кармане» у Мехлиса, который вмешивался буквально во все оперативные дела. Начальник штаба П.П. Вечный не знал, чьи приказы выполнять ~ командующего или Мехлиса. Маршал С.М. Буденный (главком Северо-Кавказского направления, в чьем подчинении находился Крымский фронт. - Ю.Р.) тоже ничего не смог сделать. Мехлис не желал ему подчиняться, ссылаясь на то, что получает указания прямо из Ставки".

Кузнецову, как видите, так хотелось обгадить Мехлиса, что он уже не соображал, какими идиотами выставил себя и Будённого. Сталин послал их не свидетелями на свадьбу Мехлиса и Козлова, а для выяснения того, что мешает подготовке наступления в Крыму. Если Кузнецов увидел, что Мехлис "вмешивается в оперативные дела", то обязан был шифровкой немедленно сообщить об этом Сталину или сообщить во время доклада об обстановке в Крыму, который он сделал Сталину по возвращении в Москву. Но Кузнецов в своих мемуарах ни словом об этом не обмолвился, т.е. ситуацию с управлением на Крымском фронте тогда, в мае 1942 года, он считал, безусловно, правильной.

Во втором томе своих мемуаров ("Курсом к победе") Кузнецов уже забыл, о чём писал в первом, и характеризует Мехлиса так:

 

"27 апреля, побывав в Новороссийске, я возвратился в Краснодар, а на следующий день мы с Буденным вылетели на Керченский полуостров.

Самолет, управляемый отличным летчиком В.Г. Грачевым, оторвался от взлетной полосы и, не набирая высоты, лег на курс. Невысокий кустарник мелькал почти под самыми колесами. Когда перелетели пролив, заметили несколько немецких самолетов: они только что бомбили в Керчи причалы и аэродром. Не задерживаясь, мы выехали в село Ленинское, где размещался командный пункт фронта. С.М. Буденного встретил командующий фронтом генерал-лейтенант Д Т. Козлов. Едва начались деловые разговоры, как представитель Ставки Л.3. Мехлис взял инициативу в свои руки, решительным тоном внося то или иное предложение. Таков уж был у него характер.

Всякие разговоры о возможности успешного наступления немцев и нашем вынужденном отходе Л.3. Мехлис считал вредными, а меры предосторожности - излишними. Было наивно думать, что врагу неизвестно о нахождении штаба фронта в селе Ленинском. Логичнее было предположить, что противник умышленно не бомбит Ленинское, откладывая это до решительного момента. Именно так, с бомбежки КП, он начал наступление на Феодосию в январе 1942 года. А Мехлис уверял, что гитлеровцы не только ничего не знают о местонахождении штаба, но что нам и дальше удастся удержать это в секрете".

И всё. Но, между прочим, и о том, что Мехлис не хочет перенести штаб фронта в более безопасное место, Кузнецов тоже обязан был донести Сталину, но молчит о таком докладе, следовательно, и это враньё. Враньём являются и умные разговоры Кузнецова насчёт "возможности успешного наступления немцев", - именно полководцы, а не Мехлис, ничего не хотели об этом слышать, ведь накануне этого наступления вопреки полководцам именно Мехлис настоял на том, чтобы против немецкого наступления хоть какие-то меры были приняты.

Интересно, что маршал Василевский, в отличие от прославленного адмирала Кузнецова, в своих мемуарах даже косвенно не упрекает Мехлиса в том, что тот, якобы, "вмешивался в оперативные дела" и мешал командовать полководцам. Со стороны Василевского такое было бы уж очень большой наглостью. Во-первых, он ведь привёл телеграмму Сталина, в которой тот упрекает Мехлиса в обратном – в том, что Мехлис не вмешался в оперативное управление, т.е. не взял на себя управление фронтом. (Помните: "Если "вся обстановка показывала, что с утра противник будет наступать", а вы не приняли всех мер к организации отпора, ограничившись пассивной критикой, то тем хуже для вас. Значит, вы ещё не поняли, что вы посланы на Крымфоронт не в качестве Госконтроля, а как ответственный представитель Ставки".)

Само собой, что и Рубцов процитировал эту телеграмму Сталина, но поскольку он, бедный, не понимает смысла даже простых слов, то этот упрёк Сталина Мехлису в том, что Мехлис не вмешался "в оперативные дела", у Рубцова вполне сочетается с собственными упрёками в том, что Мехлис "вмешивался в оперативные дела". Ну, так устроены мозги у "приобщившихся".

Во-вторых, маршал Василевский не мог упрекнуть Мехлиса в том, что тот "вмешивался в оперативные дела" Крымфронта потому, что это не Мехлис, а он, Василевский, в них вмешивался. Вы же помните телеграмму, в которой Москва не только указывала Козлову и Мехлису, что делать, но даже определяла, в каком месте им надлежит находиться. Рубцов, не соображая, к счастью, что именно он цитирует, приводит выдержки и вот из такого документа.

«По распоряжению тов. Мехлиса все оперативные планы, директивы и иные распоряжения войскам фронта проверяются и санкционируются им, - информировал Козлов заместителя начальника Генштаба Василевского. И, явно дезориентированный таким поворотом событий, спрашивал: - Следует ли в данном случае представлять на утверждение Народному Комиссару оперативные планы, свои предложения о предстоящей деятельности войск или все указания по всем вопросам жизни и деятельности войск получать от него непосредственно на месте?».

Как видите, Козлов не возмущается таким положением дел, а радостно информирует Ставку, что Мехлис очень добросовестно относится к своим обязанностям и в курсе абсолютно всех оперативных дел фронта. Из этого же документа видно, что до Мехлиса все оперативные дела согласовывал или не согласовывал, т.е. вмешивался в них, Василевский. Козлова это мало устраивало, так как в случае неудач, ответственность на Генштаб переложить можно ("Вы же сами мне всё согласовали!"), но не просто, поскольку Василевский будет отбиваться: "Вам там на месте было видней, чем нам в Москве, так почему вы нас не предупредили и т.д." И деваться некуда – на месте действительно виднее. А тут такое счастье – Мехлис приехал! Теперь у Мехлиса можно всё утвердить, а потом заявлять: "Представитель Ставки нам всё согласовал, а он же был тут и всё видел!" Генштаб, однако, на это не купился, не передал Мехлису своё единоличное право вмешиваться в оперативные дела Крымфронта. Таким образом, у Мехлиса оставалось только одно: докладывать в Москве своё видение дел на Крымском фронте и давать свои предложения о том, как эти дела улучшить. Поэтому-то и Василевский в своих мемуарах помалкивает на тему того, кто именно «вмешивался в оперативные дела».

Сравнение со Сталинградом

Рассказ о разгроме немцами Крымского фронта в мае 1942 года уместно будет начать с аналогии. Что, собственно, тогда произошло? Три армии Крымского фронта перегораживали Керченский полуостров примерно в 100 км к западу от Керченского пролива. Под ударами немцев эти армии отошли (если так можно сказать) и были прижаты к этому проливу. Ну и что? Несколько месяцев спустя немцы точно также оттеснили наши армии к Волге, 62-ю армию генерала Василия Ивановича Чуйкова загнали в конце сентябре в Сталинград и больше двух месяцев бились об эту армию как об стену, но сбросить её в Волгу так и не смогли. Причин этому, думаю, достаточно: тут и приказ № 227 "Ни шагу назад", и многое что ещё. Но, думаю, что главным было то, что все эти месяцы ни штаб 62-й армии, ни её командующий, тогда генерал-лейтенант Чуйков, ни остальные генералы этой армии солдат не бросали и на левый берег Волги не переезжали. А дело ведь обстояло очень круто. Чуйков по документам и по памяти восстановил обстановку в кризисный период.

"Отразив удары немецко-фашистских войск на главном направлении, 62-я армия после 19 ноября имела глубину боевых порядков самое большое около километра. Позади Волга, впереди - противник. Между ними - узкая полоса сталинградских руин, в которых закрепились наши части.

На правом фланге главных сил армии стояла дивизия Людникова. Она была окружена и прижата к Волге, занимая оборону на площади не более одного квадратного километра.

На левом - 13-я гвардейская стрелковая дивизия занимала узкую полоску вдоль берега. Глубина ее обороны не превышала двухсот метров. Штаб армии находился за стыком 13-й гвардейской и 284-й стрелковой дивизий, в пятистах метрах от переднего края, а мой наблюдательный пункт и того ближе - на полотне железной дороги, огибающей Мамаев курган с востока, перед самым носом у противника.

Ширина фронта обороны армии (около восемнадцати километров) насквозь простреливалась артиллерийским огнем с любого фланга, а вся глубина ее боевых порядков простреливалась пулеметным огнем. Жизнь на этом узком плацдарме усложнялась еще тем, что господствующая над городом вершина Мамаева кургана, вернее водонапорные баки и высота 107,5, находились в руках противника. С этих высот враг просматривал все подходы к Волге с востока, а это значит, что боеприпасы, снаряжение и продукты питания доставлялись в Сталинград под прицельным огнем артиллерии противника".

Ну и что тут такого диковинного в том, что генералы были в нескольких сотнях метров от немцев и их могли убить? Они ведь, по идее, тоже солдаты, помните, как у Пушкина в "Капитанской дочке" пояснил эту мысль капитан Миронов: "Что же вы, детушки, стоите? – закричал Иван Кузьмич. – Умирать, так умирать: дело служивое!"

Чуть выше я писал, что Мехлис пенял политорганам РККА ещё в 1940 году: "Забыты русские полководцы – Суворов, Кутузов, Багратион и другие, их военное искусство не показано в литературе и остаётся неизвестно командному составу". Вот только нужно ли было это искусство полководцам РККА? Нужно ли было вот это высказывание Суворова: "…солдат во фронте, как на священнодействии: он слышит команду, знает, что ему делать, и должен исполнить. Перед ним совершается кровавая жертва любви к отечеству; он сам для него предназначен и должен весь принадлежать своему долгу; нет ни недоразумений, ни колебаний, ни сомнений; нет и мысли, которою бы можно поделиться с товарищем; мысль у всех одна – ПОБЕДИТЬ или УМЕРЕТЬ".

Как мне думается, средний генерал РККА с одобрением относился к этой мысли Суворова, но понимал её дословно: солдат должен победить или подохнуть, а он, генерал, - победить или удрать. А такие генералы, как Чуйков, в начале войны были либо очень редки, либо после войны генералитет сделал всё, чтобы о них забыли.

Чуйкову на правом берегу командовать армией было неудобно – одна дивизия была от него отрезана, и он связывался с ней через левый берег или только по радио. Но Чуйков продолжал сидеть на правом берегу. Почему? А вот вдумайтесь в эти строки его воспоминаний:

 

"Между тем в блиндажах Военного совета становилось все теснее и теснее. Сюда шли люди из разбитых штабов дивизий Жолудева и 84-й танковой бригады. Только здесь они могли укрыться от бомбежки и как-то руководить своими подразделениями.

На свой страх и риск я предложил командующему артиллерией генералу Пожарскому переправиться на левый берег и оттуда управлять артиллерией. Он чуть не со слезами на глазах заявил:

- Не поеду... Где вы, там и я, умирать будем вместе...

И не поехал. Но мне и сейчас трудно сказать, что его присутствие на правом берегу принесло больше пользы. Возможно, с левого берега он бы лучше управлял артиллерией и больше истребил бы захватчиков. Командующий бронетанковыми войсками армии Вайнруб все эти дни проводил около танков 84-й бригады, переставляя их на более выгодные позиции, в засады, организуя взаимодействие танкистов с пехотой и артиллерией. Скажу прямо, понимая критическое положение, никто в армии и не думал в эти дни о себе.

От частей и соединений армии мы получали тревожные донесения. Многие просили помощи, запрашивали, как и что делать. Возможно, этими запросами командиры дивизий и полков хотели удостовериться, существует ли командование 62-й армии, не остались ли они в Сталинграде без командования армии. На эти запросы мы четко и коротко отвечали:

- Сражаться до последней возможности, с места не уходить!..

Потери были очень тяжелые: 15 октября дивизий Жолудева и Горишного потеряли около 75 процентов своего боевого состава, однако за этот день фашисты не продвинулись вперед, их атаки были отбиты. Они потеряли 33 танка и до трех батальонов пехоты".

То есть, как только В.И. Чуйков и штаб 62-й армии переправился бы на левый берег, очень не исключено, что туда немедленно рванули бы и командиры дивизий, а за ними и командиры полков, а Сталинград немедленно прекратил бы сопротивление. Ведь не спроста комдивы и комполков непрерывно и по пустякам названивали в штаб – им не терпелось: "Когда же он переправится!" Но Чуйков не уходил, и всем пришлось драться.

А вот как обстояло дело в Крыму. 8 мая немцы ударили по Крымскому фронту, и в несколько дней этого фронта не стало. И не стало, прежде всего, потому, что, бросив по своему обыкновению солдат, от немцев начали удирать полководцы Красной Армии. Участникам тех боёв это уже не казалось трусостью, такое поведение генералитета Красной Армии они уже считали откровенным предательством. Рубцов пишет:

"Полные трагизма картины нарисовала позднее в коллективном письме Верховному Главнокомандующему группа политработников 51, 47 и 44-й армий: отсутствие хоть какого-то организующего начала при отходе, быстро переросшем в паническое бегство, страшная давка на переправах, массовые жертвы. «Это все произошло благодаря предательскому командованию Крымского фронта, иначе считать нельзя», - заявляли доведенные до крайности авторы письма".

Мехлис же пытался сделать всё, что было в его силах, но что поделать с трусливым полководческим быдлом? Рубцов сообщает:

"В 22 часа 14 мая, докладывал он, начальник особого отдела фронта комиссар госбезопасности 3 ранга А.М. Беляков сообщил Военному совету, находившемуся на КП в аджимушкайских каменоломнях, об имеющемся у него указании Ставки ВГК немедленно эвакуировать членов совета на Таманский полуостров. Когда же руководители прибыли в указанное Беляковым место — на пристань завода им. Войкова, «опросом контр-адмирала Фролова (старшего морского начальника в Керчи.— Ю.Р.) выявилось «недоразумение», весьма похожее на провокацию». Оказывается, Военный совет передислоцировался не на Тамань -противоположный берег Керченского пролива, а в Еникале. Дезинформация привела к тому, что переезд штаба фронта совершался в спешке, неорганизованно, в результате и без того слабое управление войсками было нарушено не менее чем на восемь часов".

За связь с войсками отвечают вышестоящие штабы, ни при каких передислокациях они не имеют права прекращать эту связь ни на минуту. А тут 8 часов без связи! То есть, только услышав, что уже "можно", штабное быдло штаба фронта оборвало связь и рвануло на пристани, даже не уточнив, куда бежать надо… А что решили в армейских и дивизионных штабах, когда узнали, что штаб фронта уже не отвечает? Само собой – решили, что и им тоже "можно".

Судя по всему, оставались с солдатами, старались организовать их и вести хоть какие-нибудь бои, пытались что-то сделать, чтобы переправить с Крыма как можно больше людей, только комиссары да немногие генералы и командиры. Остальное генеральско-офицерское стадо рвануло к Керченскому проливу, чтобы удрать на Тамань, либо сдавалось немцам в плен. Напомню хронологию: 8 мая немцы начали наступление, а 19 мая они полностью очистили Керченский полуостров от советских войск, убив и пленив 176 тысяч человек, уничтожив и захватив 3,5 тысячи орудий и миномётов, 347 танков, 400 самолётов.

Бег начал замкомандующего фронтом генерал Черевиченко – он оказался на Тамани ещё 13 мая, за ним помощник командующего генерал Крупников – 15 мая, фронтовое начальство – 17 мая. В ночь на 20-е последние солдаты увезли с собой представителя Ставки Верховного Главнокомандования.

О храбрости адмиралов

Наш прославленный флотоводец и по совместительству, само собой, жертва сталинизма адмирал Н.Г. Кузнецов, героически переживший трагедию Крымского фронта у себя в московском кабинете, в мемуарах авторитетно разъясняет глупость Мехлиса: "…Мехлис во время боя носился на "газике" под огнём, пытаясь остановить отходящие войска, но всё было напрасно. В такой момент решающее значение имеют не личная храбрость отдельного начальника, а заранее отработанная военная организация, твёрдый порядок и дисциплина".

Вот, что значит человек большого ума – такого большого, что за ним уже и совести не видно. Получается, что, если у солдат заранее отработаны организация, порядок и дисциплина, то такие военачальники, как Кузнецов, так уж и быть, с ними останутся, а если этого нет, то полководец может бросить своих солдат и удрать, а с ними пусть остаются такие дураки, как Мехлис. Ох, как жаль, что Кузнецов не у Гитлера флотом командовал, небось тогда наш военно-морской флот в той войне утопил бы у немцев хотя бы какой-нибудь крейсер…

Между прочим, в Севастополе войска год отрабатывали "организацию, твёрдый порядок и дисциплину", как и учит Кузнецов, и не под началом кого попало, а под командой адмирала Октябрьского, которым командовал адмирал Кузнецов. Чуть позже мы о Севастополе ещё вспомним, а сейчас дадим высказаться о Мехлисе ещё одному прославленному советскому флотоводцу, в то время обязанному прикрыть Крымский фронт военно-морскими силами, адмиралу Исакову. Рубцов пишет и цитирует:

"Я видел Мехлиса, когда нам было приказано эвакуировать то, что еще можно было эвакуировать с Керченского полуострова, - рассказывал Константину Симонову адмирал Исаков. - Он делал вид, что ищет смерти. У него был не то разбит, не то легко ранен лоб, но повязки не было, там была кровавая царапина с кровоподтеками; он был небрит несколько дней. Руки и ноги были в грязи, он, видимо, помогал шоферу вытаскивать машину и после этого не счел нужным привести себя в порядок. Вид был отчаянный. Машина у него тоже была какая-то имевшая совершенно отчаянный вид, и ездил он вдвоем с шофером, без всякой охраны. Несмотря на трагичность положения, было что-то в этом показное, — человек показывает, что он ищет смерти».

На замечание Симонова, что, по его наблюдениям, Мехлис - человек не робкого десятка, Исаков ответил: «Он там, под Керчью, лез все время вперед, вперед. Знаю также, что на финском фронте он бывал в боях, ходил в рядах батальона в атаку. Но... на мой взгляд, он не храбрый, он нервозный, взвинченный, фанатичный».

Судьба хранила Льва Захаровича. 14 мая, находясь на КП 44-й армии, вместе с сопровождающими он попал под артиллерийский обстрел. Тяжело ранило начальника политотдела армии, а также порученца Мехлиса, были разбиты автомашины, у представителя же Ставки - ни царапины. Надо отдать ему должное: в подобных ситуациях он не терял присутствия духа".

Итак, по мнению Исакова, Мехлис показушно "искал смерти" и, вообще, он не храбрый, а нервозный, взвинченный и фанатичный. Сначала давайте о нервозности. Адмирал Кузнецов о трагедии Крымского фронта написал в своих воспоминаниях не очень много, на мой взгляд, он гораздо больше написал о том, где, с кем и как он кушал во время войны. Но всё же написал и о Керченских делах.

"...События развивались исключительно быстро. Адмирал Исаков ознакомил меня с новой обстановкой на Керченском полуострове. Из сказанного следовало: она там тяжелая. Как выяснилось, фронт к этому серьезно не готовился. Обстановка на море в районе Керчи тоже осложнилась. Поток грузов в Керчь был прерван. От командира Керченской базы контрадмирала А. С. Фролова требовали невозможного: обеспечить эвакуацию уже скопившихся на берегу тыловых частей фронта. Следует отметить, что спокойствие и распорядительность Фролова сыграли положительную роль в самые критические дни и часы. Но он имел мало средств, да и они не могли совершать регулярные рейсы.

...Адмирал Исаков распорядился выслать в Керчь все суда, находившиеся в этом районе, независимо от их ведомственной принадлежности".

Как видите, один адмирал со спокойной храбростью распорядился, второй распорядился, третий распорядился. И всё это без какой-либо нервозности, взвинченности и фанатизма. Рубцов, просмотревший документы, суммирует итоги этой спокойной адмиральской храбрости так: "Плавсредства подавались нерегулярно и несвоевременно. Командиры многих гражданских судов отказывались подходить к берегу под бомбежкой и артогнем, симулировали аварии. При потенциальной возможности переправлять в сутки 30-35 тысяч человек, только 17 мая смогли эвакуировать чуть больше 22 тысяч, в иные же дни было меньше". Ведь спокойная храбрость без фанатизма заразительна: адмиралы начали её проявлять, а капитаны судов чем хуже?

Теперь по поводу высказывания адмирала Исакова, что Мехлис, дескать, искал смерти. Исаков просто не знал, как ищется смерть, поэтому настоящий храбрец Мехлис в глазах Исакова и предстал ищущим смерти. Поскольку вряд ли кто из читателей это знает, приведу пример, как немецкие генералы, попавшие в окружение под Сталинградом и не желавшие опозорить себя сдачей в плен, искали смерти. Описал это немецкий майор, командир сапёрного батальона, тоже оказавшийся в окружении.

"Поднимаю к глазам бинокль. Да, верно, двое совершенно спокойно и невозмутимо идут к русским позициям. На одном из них кожаное пальто - значит, офицер; на голове каска, за плечом винтовка. Он невысокого роста, приземист. Вот он поворачивает голову влево, и вдруг я замечаю на нем поблескивающие золотом погоны. Сомнения нет: генерал! Видно, жизнь ему недорога, раз вздумал гулять в нейтральной полосе. Или он кого-то ищет там, впереди? И никакой охраны, только один сопровождающий? Вглядываюсь во второго. На нем меховая шапка - этого еще недоставало! Винтовка перекинута через плечо, как у человека, отправившегося на воскресную охоту, ствол смотрит в сторону, длинная шинель. Черт возьми, я же его знаю! Это же Гартман, командир 71-й пехотной дивизии! Да, это он!

Итак, два генерала на ничейной полосе, не известив командира участка, без всякой охраны и ведут себя, как на прогулке. Невероятно! Не поверил бы никогда, если бы не видел собственными глазами. Ведь русские стреляют как сумасшедшие, и оба даже не пытаются укрыться. Да, страха у них нет, это видно. Или, может, они думают, что генералов пуля не берет?

С любопытством наблюдаю, чего же они хотят. Напряженно вглядываюсь. Теперь они идут друг за другом все дальше вдоль насыпи. Вот еще двадцать, двадцать пять шагов. Остановились. Теперь я хорошо их узнал. По движению губ видно, что они обмениваются несколькими словами. Один лезет в карман кожаного пальто, что-то передает другому, но что - мне не видно. Наверное, обойма с патронами, потому что Гартман приподнимает винтовку и перезаряжает ее, другой тоже. Не обращая внимания на дикую стрельбу, они продолжают говорить между собой. Недолго. Потом протягивают друг другу руку и смотрят друг другу в лицо. Короткое рукопожатие, видно только движение рук, и оба - нет, не поверил бы, если бы не видел сам! - быстро взбираются на насыпь и становятся между рельсами. Опираются на винтовки и стоят не двигаясь. Полы шинели и кожаного пальто развеваются на ветру. Такое стояние к добру не приведет. Но они продолжают стоять. Гартман снимает перчатку и бросает ее в снег. Поднимает винтовку, целится стоя, стреляет, перезаряжает и снова стреляет. Стреляет и второй генерал. И хотя по ним бьют из бесчисленного множества стволов, они все еще стоят на той же самой точке и, видимо, не собираются уходить. Разве это не самоубийство? Ни один человек в здравом рассудке не будет стоять так в качестве мишени для начинающего стрелка. Нет, это делается с умыслом, иначе не объяснишь.

Гартман вынимает новую обойму, вставляет в магазин и в этот самый момент падает, как спиленный дуб, на левый бок, катится вниз с насыпи. Второй спрыгивает, склоняется над своим сраженным камрадом. При таком демонстративном поведении иначе и быть не могло. Но таково, совершенно ясно, было их желание".

Так что Исаков уж точно перепутал с перепугу поведение храбреца с поведением самоубийцы. Мехлис не смерти искал, Мехлис свой комиссарский долг исполнял, но это, правда, не каждому дано понять. И чтобы разобраться с тем, почему адмирал Исаков этого не понял, давайте вспомним, как наши прославленные флотоводцы без фанатизма и взвинченности защищали Севастополь.

Позор Севастополя

Когда немцы разгромили Крымский фронт, для них встал вопрос о взятии Севастополя, но с советской стороны это никого особо не беспокоило, поскольку войска в Севастопольском оборонительном районе находились в сотни раз более выгодном положении, чем, к примеру, чуть позже будет находиться 62-я армия в Сталинграде. Если у Чуйкова были только разрушенные дома в 500-метровой полосе, тянущейся вдоль берега на 18 км, минимум инженерных сооружений и немцы на господствующих высотах, то защитники Севастополя сами занимали позиции на господствующих высотах, и эти позиции были исключительно хорошо подготовлены в инженерном отношении – оснащены огромным количеством железобетонных дотов и береговых батарей. (Немцы потом этими батареями укрепляли побережье Франции в преддверии открытия союзниками Второго фронта.)

Длина внешнего оборонительного обвода Севастополя (длина фронта) была около 40 км, если верить адмиралу Кузнецову, то численность войск Севастопольского оборонительного района составляла 106 тысяч человек, 600 орудий, 2000 миномётов, 38 танков и даже 53 самолёта. От северного, упирающегося в море фланга, до южного, упирающегося в море фланга, было примерно 25 км (фронт имел вид выгнутой в сторону немцев дуги), с востока до мыса Херсонесс тоже было около 25 км. То есть это была не полоска берега Волги, как у 62-й армии, и адмиралы могли легко маневрировать войсками, укрывать их, перебрасывать с одного участка на другой. Севастопольская бухта, глубоко входя в этот район, делила его в соотношении 1:2 на две части – северную и южную.

Немцы стащили к Севастополю осадную артиллерию, по подсчётам адмирала Кузнецова, пушек, калибром от 75 мм и выше, у немцев было 670 и ещё 720 миномётов. Превосходство не впечатляющее, и когда эти 1390 стволов начали разрушать оборонительные сооружения, наши 2600 орудийно-миномётных стволов могли разрушать немецкие батареи. Кузнецов считает, что у немцев было 204 тысячи немецких и румынских солдат. Может быть, но хотелось бы знать, в каких соединениях. Поскольку, даже по нашим данным, Севастополь взяли 30 и 54 армейские корпуса немцев, плюс Манштейн упоминает одну румынскую дивизию. Обычно в немецком корпусе было 2-3 дивизии, в полнокровной немецкой дивизии – 16 тысяч человек. Так что количество соединений для 204 тысяч человек выглядит не очень убедительным.

Надо сказать, что в 1854 году Севастопольской обороной командовали адмиралы, кроме того, Севастополь – это база Черноморского флота, видимо, эти два обстоятельства и определили, что командовал Севастопольским оборонительным районом командующий Черноморским флотом вице-адмирал Ф.С. Октябрьский, а замом его, так сказать по армейской части, был генерал-майор И.Е. Петров. Снабжение Севастополя шло по морю не без потерь, но в целом было налажено и было не более трудным, чем снабжение 62-й армии через простреливаемую Волгу, да ещё и при ледоходе. Таким образом, ни Сталину, ни командующему Северо-Кавказским направлением Будённому, как говорится, и в голову не приходило, что можно сдать немцам Севастополь, так сильно укреплённый и имеющий такой сильный гарнизон со столь мощным оружием. Даже Кузнецов в своих воспоминаниях пишет: "Когда противник захватил Керчь, мы предполагали, что он сразу же попытается переправиться через Керченский пролив на Тамань. За судьбу Севастополя особых опасений тогда не возникало. Считали, что в случае нового штурма защитникам города придётся трудно, но они выстоят, ведь два штурма были уже отбиты".

Немцы свои потери тщательно скрывают, подтасовывают цифры и лгут – я об этом уже писал. Поэтому я думаю, что при штурме и взятии Севастополя немцы понесли очень большие потери. И думаю так вот почему. Манштейн за взятие Севастополя стал фельдмаршалом и на фоне этой давно желаемой радости он в своих мемуарах вдруг раздражается злобной тирадой на защитников Севастополя за то, что они не захотели сдаваться в момент, когда немцы подошли уже собственно к городу: "То, что далее последовало, было последним боем армии, который не мог ни изменить её судьбы, ни принести какой-либо пользы Советам с точки зрения общей оперативной обстановки. Даже для сохранения чести оружия этот бой был бы излишен, ибо русский солдат поистине сражался достаточно храбро! Но политическая система требовала продолжения бесполезной борьбы". Ведь, казалось бы, чего злиться? Чем больше сопротивлялись русские, тем больше тебе, фельдмаршалу, почёта. А Манштейн злится. Вот я и думаю, что этот почёт был так обильно полит немецкой кровью, что у Манштейна и после войны осталась на защитников Севастополя злоба. Но как бы то ни было, но здесь мы из уст врага услышали, что рядовые защитники Севастополя действительно были храбрыми солдатами и, следовательно, у адмирала Октябрьского и его начальника адмирала Кузнецова в Севастополе была армия, которая, как учит Кузнецов, имела "отработанную военную организацию, твёрдый порядок и дисциплину". Так что Кузнецов мог смело прилетать в Севастополь и не в своих мемуарах, а там показать Мехлису, как нужно немцев бить, так сказать, предметно научить этому дурака Мехлиса. Но этого не случилось.

Итак, 7 июня 1942 года немцы начали третий штурм Севастополя. Три недели они бьются об его укрепления и об героизм солдат и матросов, и в конечном итоге добиваются только того, что наши войска отошли с северной части Севастопольского оборонительного района, да немного отошли в южной части, не отступая даже до тылового оборонительного рубежа. Как казалось, обороняющимся стало даже легче: хотя подкрепления к ним и поступали непрерывно, но силы всё же уменьшались, а после отхода с северной стороны Севастопольской бухты сухопутный фронт сократился до 12 км по прямой от Балаклавы до Инкермана – от берега Черного моря до устья бухты. А у немцев положение было аховое, что можно оценить по таким строкам из мемуаров Манштейна.

"Таким образом, к утру 26 июня в руках 11-й армии оказался почти весь внешний обвод крепости. Противник был отброшен внутрь крепости, северную часть фронта которой образовывали крутые высоты по южному берегу бухты Северная, в то время как ее восточный фронт проходил от высот Инкермана через Сапунские высоты до скал в районе Балаклавы.

Командование армии должно было решить задачу - как прорвать этот внутренний пояс крепости. Не было никакого сомнения в том, что противник и дальше будет продолжать ожесточенное сопротивление, тем более что он, согласно заявлениям своего штаба фронта (Крымского фронта), не мог рассчитывать на эвакуацию с полуострова.

С другой стороны, нельзя было не признать, что даже если резервы противника и были в основном израсходованы, то и ударная сила немецких полков была на исходе.

В эти недели я ежедневно, до и после обеда, находился в пути: в штабах корпусов, у артиллерийских командиров, в дивизиях, полках, батальонах и на артиллерийских наблюдательных пунктах. Поэтому я слишком хорошо знал, как обстояло дело в наших частях и соединениях. Полки насчитывали по нескольку сот человек. Мне припоминается донесение одной снятой с переднего края роты, в боевом составе которой был один офицер и восемь рядовых. Как можно было с этими растаявшими частями и подразделениями завершить бой за Севастополь, когда 54-й ак стоял перед бухтой Северная, а 30-му ак предстояли тяжелые бои за захват позиций на Сапунских высотах"?

(Для справки: в те годы немецкий пехотный полк имел по штату 3049 человек, а пехотная рота – 201 человека.)

И Манштейн по своему обыкновению идёт на авантюру, но, правда, поскольку эта авантюра закончилась успехом, то приходится писать, что он пошёл на полководческий риск. Повторю, после выхода немцев на северную сторону Севастопольской бухты она стала препятствием перед собственно Севастополем. Но это надо было быть советским адмиралом, чтобы считать это препятствие непреодолимым. В ночь на 29 июня небольшие немецкие силы на резиновых лодках тихо переправились через бухту и захватили восточную окраину Севастополя. И их при этом никто не расстрелял на воде – проспали! Ну и какие проблемы с военной точки зрения? Немцы переправились только со стрелковым оружием, следовательно, нужно было их тут же атаковать и сбросить в бухту.

Сколько на этот момент оставалось сил в Севастополе, трудно сказать, но Манштейн пишет, что он на конечной фазе операции взял в плен 40 тысяч человек, то есть даже с учётом брехни Манштейна это минимум, который оставался в строю, поскольку основная масса защитников погибла позже. Кроме этого, накануне, 27 июня, в помощь севастопольцам высадилась 142-я стрелковая бригада. У переправившихся через бухту немцев, напомню, были только винтовки и пулемёты против севастопольских орудий, миномётов, танков…

Однако произошло следующее. Адмирал Кузнецов в своих воспоминаниях описывает это так.

"В последние дни июня обстановка в Севастополе резко ухудшилась. В это время командующий оборонительным районом Ф.С. Октябрьский вместе с членом Военного совета Н. М. Кулаковым телеграфировал: «Москва Кузнецову; Краснодар - Буденному, Исакову. Исходя из данной конкретной обстановки, прошу разрешить мне в ночь на 1 июля вывезти самолетами 200-250 ответственных работников, командиров на Кавказ, а также и самому покинуть Севастополь, оставив здесь своего заместителя генерал-майора Петрова И. Е. Противник прорвался с Северной стороны на Корабельную. Боевые действия приняли характер уличных боев. Оставшиеся войска сильно устали, хотя большинство продолжает героически драться. Противник резко увеличил нажим авиацией, танками. Учитывая сильное снижение огневой мощи, надо считать, что в таком положении мы продержимся максимум 2-3 дня".

Надо сказать, что воспоминания адмирала Кузнецова очень долго не попадались мне в руки, и все суждения о данном моменте Севастопольской эпопеи я черпал из "Полководца" В. Карпова, а этот полковник, надо сказать, довольно-таки беспринципный и в своём произведении представил дело так, как будто Сталин насильно в последний момент заставил севастопольских полководцев эвакуироваться, чтобы сберечь столь ценные кадры. Мне и в голову не могло придти, что это они заставили Сталина себя спасать.

Эта телеграмма беспрецедентна и вряд ли имеет хоть какие-нибудь аналоги в военной истории всего мира. Более того, если бы такое и было, то вряд ли у кого хватило ума такое опубликовать. Ведь вдумайтесь в суть изложенного.

Во время боя, причём в тот момент, когда командование войсками особенно необходимо, полководец практически шантажом требует от власти, чтобы та обезглавила сражающуюся армию, отдав её тем самым на растерзание врагу, и спасла этого полководца. Полная потеря не только чести (её, надо думать, у Октябрьского и Кулакова никогда и не было), но и совести! В своей трусливой подлости они даже не обсуждают вопрос – а что же будет с солдатами? Этим адмиралам плевать на них, для них главное – спасти свои жизни. Ну, о какой обороне Севастополя могла идти речь, если трусливая полководческая сволочь думала только о своей шкуре? Ни малейшего понятия о солдатской чести!

Не хочу идеализировать немцев, у них тоже было не всё так просто, и к концу войны и немецкие генералы вели себя не одинаково. Но сопоставьте поведение генералов.

Через полгода в окружение под Сталинградом попала 6-я немецкая армия Паулюса. И не только у Паулюса, но и у подавляющей массы попавших в окружение не только генералов, а и офицеров, даже мысли не возникало бросить своих солдат и вылететь из котла. В окружение под Сталинградом попала и 16-я танковая дивизия немцев, которой командовал генерал танковых войск Ганс Хюбе. Пока Хюбе с дивизией сидел в котле, у немцев формировался 14-й танковый корпус, и Гитлеру потребовался командир, чтобы этот корпус возглавить. Он приказал Хюбе вылететь из котла и принять командование этим соединением. Хюбе отказался выполнить приказ Гитлера, послав тому телеграмму (сравните с телеграммой Октябрьского): Я привёл своих солдат в Сталинград и приказал им сражаться до последнего патрона. А теперь покажу им, как это делается". Вот это поведение полководца, который не брякает по любому поводу: "Честь имею", - а просто её имеет. Между прочим, Ганс Хюбе потерял в предшествовавших боях руку, т.е. был инвалидом. А средний генерал РККА, чувствуется, тоже был инвалидом, но только таким инвалидом, который ещё до войны потерял совесть.

Что касается Хюбе, то Гитлер послал в котёл четырёх своих телохранителей, те с помощью Паулюса заманили Хюбе в штаб 6-й армии и силой вывезли Хюбе из котла. А что касается советских флотоводцев, то они оказались сильнее, вернее, хитрее Сталина. И чтобы это понять, давайте поставим себя на место Сталина и логически прикинем, что нам теперь делать? О том, что нам нужно сделать на его месте, чуть позже, а сейчас о том, что делать с Октябрьским – что тому отвечать? Ведь вариантов ответа ему всего два: запретить отъезд, приказав драться, и разрешить отъезд.

Безвыходное положение Сталина

Запретить? Но ведь драться Октябрьский не будет, если бы он хотел драться и не дрожал за свою шкуру, то не послал бы телеграмму, ультиматумом оговорив срок своей сдачи в плен – "максимум 2-3 дня". Этот трус сочтёт себя жертвой, которую Сталин определил на смерть, и запросит спасения у Гитлера, т.е. через 2-3 дня сдаст Гитлеру Севастополь. Итог будет один и тот же, но Геббельс растрезвонит на весь мир, что на милость немцам сдался командующий Черноморским флотом СССР с десятком генералов и адмиралов и со всем гарнизоном. Пропагандистский ущерб будет колоссальный, так как это создаст прецедент для других советских генералов, которые до этого хотя и попадали в плен, но вместе с войсками не сдавались. А здесь Октябрьский прямо предупреждает, что сдаст Севастополь вместе с армией – он ведь ни слова не говорит о её эвакуации, но зато излагает причину капитуляции – "войска сильно устали".

Таким образом, по отношению к Октябрьскому у нас выбора нет – надо разрешать этому трусу и его "ответственным работникам и командирам" удрать из Севастополя. Это на тему того, что отвечать Октябрьскому. Но это не всё, Октябрьский – это тля, а нам нужно спасать солдат и матросов, сражающихся в Севастополе, от дезорганизации, вызванной отсутствием командования. Но прежде я продолжу цитату из воспоминаний Кузнецова.

"Об этой телеграмме мне доложили около 14 часов 30 июня. Хотя Севастопольский оборонительный район оперативно подчинялся маршалу Буденному, я понимал, что моя обязанность прежде всего — своевременно дать ответ. Армейское командование в Краснодаре еще болезненно переживало недавнюю неудачу на Керченском полуострове. По опыту эвакуации Таллина я полагал, что главком едва ли примет решение сам, не запросив Ставку. Времени же для запросов и согласований уже не оставалось. По обстановке было ясно: Севастополь придется оставить. Поэтому, еще не заручившись согласием Ставки, я приказал ответить вице-адмиралу Октябрьскому: «Нарком ваше предложение целиком поддерживает». Переговорив со Сталиным, в 16 часов 40 минут я послал Военному совету Черноморского флота телеграмму о том, что эвакуация Военсовета разрешена''.

В ночь на 1 июля Военный совет Черноморского флота вылетел с единственного оставшегося в наших руках аэродрома около Херсонесского маяка в Новороссийск".

По прочтении этого текста возникает два вопроса. Почему Кузнецову нужно было, чтобы Будённый не знал о первой телеграмме Кузнецова в Севастополь? Он пишет, что Будённый не согласованные со Сталиным решения не принимал, а посему мог затянуть дело. Но ведь и Кузнецов решение, дать полководцам Севастополя сбежать, тоже согласовал со Сталиным, а первая телеграмма вообще не содержала никакого военного решения – это сообщение Октябрьскому о некой личной солидарности с ним Кузнецова. Почему эту свою солидарность в деле отдачи гарнизона Севастополя немцам на расправу, Кузнецов постеснялся согласовать с Будённым?

Второй вопрос. А зачем он послал первую телеграмму? Кому она нужна? Ведь Октябрьскому нужно было разрешение на то, чтобы удрать из Севастополя, а не солидарность Кузнецова. Зачем Кузнецов загружал шифровальщиков и радистов этой бессмысленной для Октябрьского чепухой?

Всё дело в том, что эта чепуха была предназначена не Октябрьскому, а Сталину и Будённому, почему Кузнецов и не стал согласовывать с ними свою первую телеграмму. Чтобы это понять, задайте себе вопрос, кто являлся непосредственным начальником Октябрьского? Будённому Октябрьский подчинялся только в оперативном отношении, т.е. Октябрьский обязан был выполнять приказы Будённого об обороне или высадке десанта, об обеспечении разгрузки судов и т.д., но Будённый не мог снять с должности и заменить другим командующего Севастопольским оборонительным районом – это мог только Кузнецов, поскольку он являлся прямым начальником Октябрьского. Это видно и по тому, как расположены адресаты в телеграмме, посланной Октябрьским – сначала Кузнецову, а затем Будённому и подчинённому Октябрьского – Исакову. В Краснодар Октябрьский посылал телеграмму для сведения, а разрешения удрать испрашивал у своего прямого начальника – у Кузнецова.

Далее. Второй штурм в декабре 1941 года Севастополь отбил, в том числе и потому, что в Керчи высадились наши войска и образовался Крымский фронт, одной из целей которого и была деблокада Севастополя. Но когда Манштейн разгромил Крымский фронт, то севастопольское начальство запаниковало и, я полагаю, начало требовать немедленной эвакуации. Я думаю так вот почему.

С.М. Будённый был человеком очень и многосторонне одарённым, по уровню культуры с ним трудно даже сопоставить кого-либо из остальных советских полководцев, более того, это был и крупнейший военный талант, который, к сожалению, сам Будённый в себе не ценил. Он, безусловно, прекрасно чувствовал войну, т.е. не какие-то цифровые показатели в штабе, а реальную силу противостоящих войск. Напомню, что это он, а не хвастливый брехун Жуков, 11 сентября 1941 года запросил у Ставки разрешение отвести войска из Киева, и Ставка этого не сделала только потому, что с этим не согласился командовавший этими войсками генерал-полковник Кирпонос. Напомню, что Крымский фронт был создан для разгрома в Крыму 11-й армии Манштейна, и по штабным бумагам имел для этого всё – и превосходящие силы солдат, и превосходство в танках. 28 апреля Будённый слетал на Керченский полуостров, съездил в войска, на передовую и пришёл к выводу, что Крымфронт к наступлению не готов, что впоследствии и подтвердилось – Крымфронт оказался неспособен даже обороняться.

А вот по отношению к Севастополю у Будённого было совершенно иное мнение, Будённый знал, что у Севастополя достаточно сил, чтобы выдержать немецкий штурм. И когда после падения Крымфронта из Севастополя поползли просьбы об эвакуации, Будённый жёстко на них отвечал: "предупредить весь командующий, начальствующий, красноармейский и краснофлотский состав, что Севастополь должен быть удержан любой ценой. Переправы на Кавказский берег не будет". И как выше сказано, даже 27 июня, за два дня до трусливых воплей полководцев, с кавказского берега в Севастополь переправлялись войска. Севастополь был прекрасным рубежом, на котором можно было бить немцев, там выгодно было их бить, посему их нужно было бить именно там, тем более, что они на этот рубеж сами полезли. Нельзя было допустить, чтобы дивизии Манштейна вышли из-под Севастополя из горных теснин в степи Дона и Кубани, где уже во всю шло наступление на Сталинград и Кавказ. Оставлять Севастополь с военной точки зрения было глупо, а посему, как многословно оправдывается Кузнецов, ссылаясь на адмирала Исакова, эвакуация войск из Севастополя до телеграммы Октябрьского даже не продумывалась, и трусливое, по сути, предательство севастопольских полководцев оказалось для Сталина и Будённого как снег на голову.

А здесь нужно понять, что логика управления людьми наработала ряд приёмов управления, которые начальники применяют, даже не задумываясь, - настолько они естественны. К примеру. Есть директор завода, у него подчинённый – начальник цеха, а у того свой подчинённый – начальник участка. Представим, что на этом участке возникла проблема, которая ставит под угрозу срыв задачи всего завода, а начальник участка по каким-либо причинам (неопытность, загулял, растерялся и т.д.) с этой проблемой не справляется. Если начальник цеха честный работник, то он без какого-либо приказа бросится на этот участок и возьмёт управление им на себя. Если он не догадается или директор узнает о проблеме раньше начальника цеха, то директор немедленно и автоматически прикажет начальнику цеха взять управление на участке в свои руки, а уж потом думать, что делать – менять начальника участка или вновь доверить ему эту должность. Это, повторю, логика управления, и она действует везде.

Выше я приводил пример со сдачей немцам Смоленска: немедленно в армию Конева выехал заместитель командующего фронтом Еременко, снял командира корпуса, виновного в сдаче Смоленска, и послал командовать этим корпусом командующего Конева.

Вот теперь поставьте себя на место Кузнецова, получившего телеграмму Октябрьского. Будь Кузнецов честный командующий, то немедленно запросил бы согласия Ставки самому вылететь в Севастополь и взять управление войсками на себя, пока не будут подобраны люди на место Октябрьского с компанией. Но даже если бы он сам на это не решился, но сразу же доложил о телеграмме Сталину и обсудил её с Будённым, то они автоматически скомандовали бы ему: вылетай в Севастополь и бери командование на себя! А, как мы видим, рисковать своей жизнью нашему выдающемуся флотоводцу очень не хотелось, посему страх надоумил его на действие, по сути беспрецедентное: он ещё до доклада Сталину солидаризируется в трусости со своим трусливым подчинённым!

Теперь его послать в Севастополь нельзя – он сдастся в плен вместе с Октябрьским. Ведь если он туда поедет и вдруг он сам или кто-то вместо него отобьёт штурм немцев, то как будет выглядеть эта победа с уже высказанной Кузнецовым солидарностью просьбе, разрешить полководцам Севастополя удрать и отдать Севастополь немцам? Телеграмма Кузнецова Октябрьскому никакого другого смысла не имеет – это отказ Кузнецова сражаться за свою Родину. Отказ, закамуфлированный в форму личного мнения и трогательной заботы о начальствующем составе. Нет, как и все советские полководцы, Кузнецов готов был сражаться за Родину, но чужими руками и так, чтобы его лично при этом не убили.

Из вышеприведённого отрывка из воспоминаний Кузнецова видно, что Сталин отнёсся к трусости Октябрьского и Кузнецова внешне спокойно и согласовал бегство адмиралов на Кавказ. И в это можно поверить вот почему.

В Красной Армии войсковые объединения – армии и фронты – возглавлялись коллегиально – Военным Советом, и именно он согласовывал командующему все его решения. Председателем Военного Совета всегда был сам командующий, обязательным членом Военного Совета был крупный партийный работник, должность которого так и звучала – Член Военного Совета. Обязательно в Военный Совет входили начальник штаба и первый заместитель командующего. Так вот, генерал-майор Петров был первым заместителем Октябрьского, следовательно, он знал текст телеграммы, посланной от имени Военного Совета Севастопольского оборонительного района, следовательно, был согласен с тем, что остаётся за Октябрьского, и, как казалось в тот момент, уже брал командование в Севастополе на себя. А военная репутация у Петрова на то время была неплохая – летом 1941 года он довольно удачно оборонял окружённую Одессу и очень удачно эвакуировал из неё Приморскую армию в Крым. Получалось, что, может, так даже лучше – из Севастополя уберутся трусы, и оборону возглавит толковый человек. Скорее всего, Сталин недоучёл, что полководческая трусость – это зараза хуже чумы. Но Кузнецов продолжает свои воспоминания.

"Соглашаясь с эвакуацией Военного совета флота из Севастополя, я рассчитывал на то, что в городе останется генерал-майор И. Е. Петров, заместитель командующего флотом, который будет руководить обороной до последнего момента. Но 1 июля в телеграмме в адрес Сталина, мой и Буденного уже из Новороссийска Военный совет флота донес: «Старшим начальником в Севастополе оставлен комдив-109 генерал-майор П. Г. Новиков, а его помощником по морской части — капитан 3 ранга А. Д. Ильичев». Это было для меня полной неожиданностью и поставило в трудное положение перед Ставкой.

— Вы говорили, что там останется генерал-майор Петров? - нахмурился Сталин. Мне ничего не оставалось, как сослаться на первую телеграмму командующего Черноморским флотом.

В своей ответной телеграмме я давал разрешение на выезд только Военного совета и группы руководящего состава, если в Севастополе останется генерал Петров. В этом случае я рассчитывал, что борьба еще какое-то время будет продолжаться. Так обстановку, видимо, • понимал и Верховный Главнокомандующий. Сейчас же все изменилось. Теперь нельзя было надеяться на организованное сопротивление в течение хотя бы недели и эвакуацию оставшихся войск. Этим и было вызвано недовольство Сталина".

Итак, удирая на Кавказ, севастопольские полководцы поручили Петрову умереть за Родину, но тот, не будь дурак, тут же поручил умереть за Родину генералу Новикову и отбыл на подводную лодку. Но не спеша, и хотя и ночью бухта находилась под обстрелом немцев, Петров мужественно ждал, пока и его сын-офицер тоже соберёт вещи и прибудет на лодку. Так, семейно, помахав ручкой оставшимся без командования и поэтому гибнущим уже в неравных боях солдатам, Петров тоже удрал на Кавказ.

Правда, прежде чем пройти через толпы раненых и просто оставшихся без командиров солдат и матросов, вверенных Петрову советским народом, и сесть на шхуну, отвезшую его на подлодку, генерал Петров мужественно надиктовал свой последний приказ: "Противник овладел Севастополем. Приказываю: командиру Сто девятой стрелковой дивизии генерал-майору Новикову возглавить остатки частей и сражаться до последней возможности, после чего бойцам и командирам пробиваться в горы, к партизанам". В этом приказе Петров, конечно, соврал. Он удрал в ночь на 1 июля, а Манштейн пишет: "День 1 июля начался массированным огнем по окраинным укреплениям и внутренним опорным пунктам города. Обстрел был успешным. Уже через некоторое время разведчики донесли, что серьезного сопротивления противника не ожидается. Ведение огня было приостановлено, дивизии пошли в наступление. Вероятно, противник в ночь на 1 июля вывел свои главные силы из крепости на запад".

То есть к моменту отдачи Петровым приказа, немцев ещё и близко не было в Севастополе, более того, они боялись в него входить. Но, узнав, что севастопольское начальство уже удрало, к бухтам бросились и многие солдаты в надежде, что эвакуируют и их, и тем самым рядовые защитники оставили немцам свои укрепления без сопротивления.

Особо мудрым выглядит та часть приказа Петрова, в которой он требует пробиваться в горы к партизанам. Поскольку горы и партизаны были в глубоком тылу наступающих немцев, то исполнителям этого приказа осталось всего ничего – разбить 11-ю армию немцев.

Получивший этот мудрый приказ генерал-майор Новиков тоже не лаптем щи хлебал. Посему он тут же поручил умереть за Родину (кому, узнаем ниже) и вечером 1 июля сел со своим штабом на сторожевик, но фортуна ему не улыбнулась – этот сторожевик перехватили итальянские торпедные катера и завернули его в Ялту вместе со сдавшимся в плен Новиковым.

Поскольку после этого во всех документах и воспоминаниях прекращается упоминание хоть о каких-либо командирах, то полагаю, что в ночь на 1 июля из Севастополя удрали все генералы, все командиры дивизий и полков. Хотелось бы, конечно, чтобы я в этом предположении ошибся.

Теперь о том, кому генерал Новиков поручил возглавить войска и прорываться с ними к партизанам. Вообще-то, на войне прорыв из окружения – дело обыкновенное. Скажем, осенью 1941 года войска маршала Тимошенко окружили 34-й пехотный корпус немцев. Маршал Баграмян вспоминает:

"Тогда гитлеровцы, сидевшие в мешке, решились на последнюю попытку прорваться. Они вновь собрали ударную группировку, и командир 134-й пехотной дивизии генерал Кохенхаузен повел ее на прорыв из совхоза Россошное в направлении на Кривец. Наши кавалеристы, вынужденные беречь каждый патрон, не дрогнули и стремительными контратаками рассеяли противника. Генерал Кохенхаузен был убит. Окруженных охватила паника. Они стали метаться от деревни к деревне, словно крысы в мышеловке...".

Может, Баграмян слегка и приукрашивает панику у немцев, но, скорее всего, и немецкие солдаты, оставшись без командиров, запаниковали. Но все же отдадим должное генералу Кохенхаузену – он был полководцем, а не полкопосыльцем, - он водил полки в бой, а не посылал их туда. И совершенно естественно, что именно он, полководец, повёл своих солдат на прорыв из окружения.

А вот кто водил советских солдат на прорыв из Севастополя. Теперь вспоминает фельдмаршал Манштейн:

"Заключительные бои на Херсонесском полуострове длились еще до 4 июля. 72-я дивизия захватила бронированный ДОС «Максим Горький II», который защищался гарнизоном в несколько тысяч человек. Другие дивизии все более теснили противника, заставляя отступать на самый конец полуострова. Противник предпринимал неоднократные попытки прорваться в ночное время на восток в надежде соединиться с партизанами в горах Яйлы. Плотной массой, ведя отдельных солдат под руки, чтобы никто не мог отстать, бросались они на наши линии. Нередко впереди всех находились женщины и девушки-комсомолки, которые, тоже с оружием в руках, воодушевляли бойцов. Само собой разумеется, что потери при таких попытках прорваться были чрезвычайно высоки".

Как видите, ещё долгих четыре дня уже брошенные командованием советские солдаты продолжали драться, что и заставило Манштейна в конце концов воскликнуть: "…ибо русский солдат поистине сражался достаточно храбро!" Но обратите внимание, кто у нас, в отличие от немцев, водил солдат на прорыв – не генералы, как у них, а "женщины и девушки-комсомолки".

Да, есть от чего почесать в затылке: кормит-кормит русский народ своих генералов в мирное время, а во время войны солдат на прорыв ведут комсомолки. Умны мы, русские, сказать нечего…

Храбрые во всём храбрые

Являлась ли трусость полководцев РККА правилом? Не думаю, думаю, что она не была даже тем, что называют типичным. Думаю так, потому что иначе Советский Союз не выиграл бы войну ни при каких потерях, но поскольку эти потери всё же были непомерно велики, то трусость полководцев имела огромное значение. Мы дальше ещё задумаемся над вопросом, почему так – почему, считаясь полководцами, генералы и офицеры в РККА массово предпочитали быть полкопосыльцами: боялись водить в бой полки и стремились их туда послать из безопасного места. На эту трусость постоянно натыкаешься, читая даже не нынешние воспоминания ветеранов, выходящие без цензуры, а ещё те, подцензурные. Вот, скажем, эпизод из воспоминаний Н.К. Попеля, относящийся к началу осени 1941 года.

"Я связался по телефону с командиром полка, в котором должен был сам зачитать и разъяснить приказ.

- Какова у вас обстановка?

- Спокойно, стоим на прежних позициях... Противник ведет методический огонь.

По пути в полк настигаю хвост какой-то колонны Приказываю Балыкову:

- Узнайте, что за подразделение.

Минуту спустя Михаил Михайлович назвал номер того самого полка, в который мы ехали. Я выскочил из машины. Бойцы 'неторопливо шли по обочине. У многих в руках круги подсолнечника.

- Куда путь держите?

- То начальство знает, товарищ бригадный комиссар.

- Где начальство?

- Впереди, наверное...

Однако впереди никого не было. Я подъехал к командиру головной роты.

- Кто ведет колонну?

- Тут из дивизии был кто-то. По его приказанию мы и снялись.

- Давно?

Лейтенант посмотрел на небо, потом достал из кармана гимнастерки часы-луковицу.

- Часа полтора, от силы - два.

А с командиром полка я говорил сорок минут назад. Вот тебе и «спокойно, на прежних позициях...»

Повернул колонну обратно. Снявшиеся с передовых позиций подразделения вновь заняли свои окопы. Полк отлично дрался, когда немцы стали десантироваться на левый берег. Но командовал им уже другой командир, который хорошо видел с наблюдательного пункта свои боевые порядки, а не фантазировал, сидя в блиндаже за пятнадцать километров от передовой".

А вот эпизод воспоминаний А.В. Горбатова, уже из 1943 года: "Как только противник начал отход, дивизия форсировала Зушу на всем фронте и повела преследование. Правда, форсировав реку, полковник Червоний излишне задержался в поспешно оставленных немцами комфортабельных землянках и отстал от своих полков — мне пришлось посадить его в свою машину и перевезти туда, где ему надлежало быть. Но с тех пор он больше не пользовался моей машиной и перемещался только на своей".

Однако следует сказать, что воспоминания Горбатова в данном контексте не типичны, поскольку, повторюсь, действует принцип "каков поп, таков и приход". Этот "поп" - Горбатов вводил свои законы, а по этим законам, в частности, он сам водил в бой полки и от подчинённых генералов этого требовал: "Большую роль сыграло вошедшее у нас в правило личное наблюдение командиров дивизий за полем боя с приближённых к противнику НП; это и позволяло вводить резервы своевременно", - пишет в своих воспоминаниях «Годы и войны" А.В. Горбатов.

А немецкому генералу Г. Гудериану, кстати, в полезности для генерала лично водить полки в бой в 1933 году пришлось убеждать своего начальника – начальника Генштаба сухопутных войск Германии генерал-полковника Л. Бека.

"С Беком мне преимущественно и приходилось вести борьбу по вопросам формирования танковых дивизий и создания уставов для боевой подготовки бронетанковых войск.

Особенно был недоволен Бек уставными требованиями, что командиры всех степеней обязаны находиться впереди своих войск.

«Как же они будут руководить боем, — говорил он, — не имея ни стола с картами, ни телефона? Разве вы не читали Шлиффена?». То, что командир дивизии может выдвинуться вперед настолько, что будет находиться там, где его войска вступили в соприкосновение с противником, было свыше его понимания" ,- пишет Г. Гудериан в своих "Воспоминаниях солдата".

Да, у генералов, находившихся под командованием Горбатова или Гудериана, риск погибнуть в бою был гораздо выше, но зато у солдат, находившихся под их командованием, риск погибнуть от генеральских ошибок и недоработок был гораздо ниже.

Напомню, что я начал с рассуждений наших прославленных флотоводцев Кузнецова и Исакова о храбрости Мехлиса, а поскольку я обсудил некоторые детали обороны Севастополя, то думаю, что некоторые читатели ожидали, что я буду сравнивать адмиралов Кузнецова и Октябрьского с адмиралами П.С. Нахимовым и В.А. Корниловым, погибшими при обороне Севастополя в Крымскую войну 1854-1855 годов.

Надо бы, да уж больно несравнимо…

Дальнейшая служба

Но давайте закончим тему о Мехлисе. После разгрома немцами Крымфронта Мехлис был наказан – его сняли с должности начальника Главного политического управления РККА и снизили звание с армейского первого ранга до корпусного комиссара, т.е. на две ступени. Однако я думаю, что Мехлис сам попросил у Сталина наказать себя. Понимаю, что определённым людям это трудно понять. Для очень многих наказание – это только несчастье, а их звание – это то, с чем они себя идентифицируют, без чего они не считают себя личностью.

Если кто-то ещё помнит, то раньше в местах заключения был очень популярным плакат: "На свободу – с чистой совестью!" Над этим лозунгом многие изгалялись как могли, но, полагаю, что для ряда отбывающих наказание заключённых этот лозунг был тем, что им требовалось. Видите ли, случается и так, что преступления совершают и люди с совестью, скажем, преступления по неосторожности, или в состоянии аффекта, или просто по халатности или недомыслию. И тогда, вне зависимости от их личной степени вины и от того, как они её лично оценивают, таких людей будет мучить совесть. И для её успокоения есть единственный выход – принять наказание, после отбытия которого ты как бы заглаживаешь свою вину и совесть тебя беспокоит уже не так сильно.

Мехлис представлял Ставку на Крымском фронте, и этот фронт был разгромлен, посему Мехлис не мог не винить себя. Это людям типа наших флотоводцев достаточно найти или придумать виноватого или обвинить в поражении обстоятельства, чтобы чувствовать себя спокойным и счастливым. Ни в одних воспоминаниях лиц, причастных к разгрому Крымфронта и падению Севастополя, я не встретил и тени мук совести, не встретил и попыток хоть как-то оценить свою вину: никто не виноват – только Сталин и Мехлис.

И только Мехлис в своём итоговом докладе Сталину написал то, что должны были бы написать все генералы, командовавшие Крымским фронтом: "Не бойцы виноваты, а руководство…", - а ещё раньше 14 мая он в свою телеграмму Сталину вписал слова: "Мы опозорили страну и должны быть прокляты".

Поэтому последовавшее наказание, с точки зрения очистки совести, для такого человека, как Мехлис, вряд ли было достаточным, но это было, по крайней мере, хоть что-то. Даже приобщившийся к демократическим ценностям Рубцов не нашёл в документах о Мехлисе ни строчки по поводу переживаний Мехлиса в связи с разжалованием или недовольства фактом этого. Поэтому я и думаю, что наказание было тем, что Мехлис и хотел иметь.

Что касается воинского звания, то Мехлис в нём не нуждался, поскольку и без звания был личностью. Сами посудите, ну что добавило Сталину звание генералиссимуса или звание Героя Советского Союза? Он, по сути, не принял ни одно их этих званий, а Звезду Героя отказался получать. Эти звания, присвоенные Сталину по представлению маршалов, самим маршалам и были нужны. Ведь если Сталин маршал и они маршалы, то тогда они маршалы не совсем настоящие, так как подчиняются такому же, как и они, маршалу. Для утверждения себя в маршальском статусе им требовалось, чтобы Сталин имел ещё более высокий чин. Отсюда же настоятельная потребность сделать Сталина Героем: если Сталин не Герой, то тогда их Геройство становится каким-то двусмысленным, получается, что они свои Звёзды то ли купили, то ли выпросили.

А поскольку Мехлис это не Жуков с Василевским и Кузнецовым, а человек – аналог Сталина, то и Мехлису его звание было безразлично. В 1944 году ему было присвоено звание генерал-полковника, и он в этом своём чине сравнялся со своим начальником – с начальником ГлавПУ РККА А.С. Щербаковым, но опять-таки Рубцов не нашёл ни малейшей реакции Мехлиса на это изменение – и это ему было безразлично.

Ни отношение Сталина к нему, ни его работа не изменились – он по-прежнему был представителем Советской власти в войсках, и Сталин по-прежнему перемещал его с фронта на фронт, чтобы Мехлис выявил недостатки и дал реальную оценку полководцам, чтобы помог фронту в выполнении боевой задачи. Рубцов сообщает:

«26 июня постановлением ГКО он был назначен членом Военного совета Северо-Западного фронта. Но отбыть к новому месту службы не успел, поскольку 3 июля в связи с нараставшим наступлением немецко-фашистских войск состоялось новое решение ГКО — о приведении в полную боевую готовность 3, 5 и 6-й резервных армий. Лев Захарович получил назначение на должность члена Военного совета последней из них.

После этого весь его путь до самого конца войны пролегал по фронтам действующей армии. Недолго, до сентября 1942 года оставаясь членом ВС 6-й армии, в дальнейшем он занимал аналогичную должность последовательно на девяти фронтах: Воронежском (сентябрь — начало октября 1942 года), Волховском (октябрь 1942-го апрель 1943 года) и одновременно — Резервном (10-15 апреля), Брянском (июль-октябрь 1943 года), сформированном на его базе Прибалтийском (10-20 октября 1943 года), 2-м Прибалтийском, переименованном из Прибалтийского (октябрь- декабрь 1943 года), Западном (декабрь 1943-го - апрель 1944 года), 2-м Белорусском (апрель-июль 1944 года), 4-м Украинском (август 1944-го - 11 мая 1945 года). Единственное исключение составила непродолжительная служба членом ВС Степного военного округа (18 апреля - 6 июля 1943 года)».

После войны Л.З. Мехлис вернулся к своей прежней работе, но теперь уже, правда, не наркома, а министра государственного контроля. Снова начал борьбу (или продолжил её) с бюрократами, расхитителями, любителями поживиться на казённый счёт, чем, само собой, снискал к себе страх и ненависть многих членов государственного аппарата. Не могло не раздражать чиновников и другое. Рубцов пишет:

«Бывший министр морского флота СССР А.А. Афанасьев делился с автором: «Приглашенные на заседание к Сталину руководители дожидались в приемной. Держались обычно по-товарищески, как равный с равным. А такой человек, как А.Г. Вахрушев, министр угольной промышленности, непременно обойдет всех с рукопожатием и не одну шутку отпустит под смех окружающих. Но так вели себя не все. Л.З. Мехлис, например, не скрывал, что пользуется особым расположением Сталина. Он даже не ждал приглашения пройти в зал заседаний, а просто молча пересекал приемную и скрывался за дверью».

Дело не в особом расположении Сталина к Мехлису, а в другом. Все эти чиновники считали Сталина своим хозяином (так его и называя за глаза), а себя – его холуями. Это определяло и их поведение. А Мехлис считал Сталина своим товарищем по партии и единомышленником, и Сталин признавал, что это так. Отсюда и такие отношения…

В конце 1949 года Л.З. Мехлиса свалил инсульт, за ним последовал инфаркт. Врачи кремлёвской больницы, конечно, подсуетились, что, судя по приведённой цитате в цитате, даже Рубцову показалось, по меньшей мере, не совсем нормальным:

"Как пишет Г.В. Костырченко, «например, начальник ЛСУК профессор П.И. Егоров, который пользовал Г.М. Димитрова, маршалов А.М. Василевского, С.М. Штеменко (последний - для точности - был не маршалом, а генералом армии. - Ю.Р.), академика С.И.Вавилова и многих других, направил летом 1952 года бывшего министра госконтроля СССР Л.З. Мехлиса, страдавшего сердечной недостаточностью, на лечение в Крым, что было ему противопоказано"".

В результате 13 февраля 1953 года, за три недели до убийства Сталина, умер один из немногих рыцарей Ордена Коммунистов Лев Захарович Мехлис.

Храбрые о храбрых

Я уже дважды писал, что о храбрецах уважительно отзываются только храбрецы. Вы можете мне сказать, а как же Хрущёв, который так высоко отзывался о Мехлисе? Хрущёв, само собой, выдающийся негодяй, но он был храбрым человеком.

Корреспондент журнала "Офицеры" брал интервью у известного советского диверсанта полковника И. Старинова и тот, рассказывая, как минировал Харьков перед оставлением города немцам в 1941 году, между прочим, вспомнил и такую деталь: Одним из первых должен был быть заминирован дом на улице Дзержинского, 17.

"Дом, известный всем харьковчанам, — в нем тогда жил Хрущев. Как лучший дом города после отступления советских войск он предназначался будущему начальнику гарнизона Харькова немецкому генералу Георгу фон Брауну.

Как считал Старинов, Хрущев был отчаянно смелым человеком. Тогда, в Харькове, наотрез отказался выезжать из заминированного здания, чтобы не вызвать подозрения противника. Так и спал на минах...".

Генерал-полковник Петров, дважды Герой Советского Союза с 1944 года воевавший без обеих рук, незадолго до своей смерти в 2002 г., в целом не очень высоко отзываясь о политработниках, о Хрущеве рассказал корреспонденту следующее:

«А вообще на своем веку я повидал немало храбрых людей. Да и Никита Хрущев, должен я вам сказать, был человеком не робкого десятка. В первый и последний раз я видел Никиту Сергеевича на Курской дуге, в 43-м. Вокруг рвались снаряды, а Хрущев, как ни в чем не бывало, бравой походкой шагал по передовой. За ним с портфелем в руке тащился его адъютант. Хрущев подходил к бойцу, благодарил за службу и вручал ему орден. Причем, чтобы сделать это, Никита Сергеевич был вынужден нагибаться, поскольку не каждому награждаемому приходило на ум выпрыгнуть из окопа и принять награду, как подобает…».

Генерал-лейтенанту Хрущеву, члену Военного совета фронта, не было никакой необходимости самому идти на передовую, да еще и во время обстрела ее немцами. Мог послать любого полковника или вызвать награждаемых к себе. Но Курская битва была решающей, все зависело от стойкости солдат, и Хрущев счел нужным показать солдатам, что генералы тоже здесь – на передовой, что они не уклоняются от этого смертного боя. Так как же Хрущёв мог не уважать Мехлиса, никогда не уклонявшегося от боя?

А вот вспоминает И.М. Голушко, во время войны занимавшийся ремонтом наших танков. В сентябре 1941 года в разгар боёв за Ленинград они поехали за запчастями, и у них немецкий самолёт сжёг машину.

"Тронулись дальше пешком. Вскоре нас, как и других «одиночек», остановил капитан и предложил следовать в составе его подразделения.

- Идем к Красному Селу, — сказал он. — Там сейчас решается судьба Ленинграда.

Наши заявления о том, что имеем свое задание, были оставлены без внимания.

Примерно через два часа подошли к горящей деревне в полутора километрах от Красного Села. Где-то справа сквозь гул артиллерийской канонады слышалось «ура-а-а!». Попало под обстрел и наше подразделение. Совершили стремительный марш-бросок и остановились только на гребне крутого ската недалеко от Красного Села. Внизу темнело железнодорожное полотно, горели вагоны. Справа заметили большую группу офицеров. И тут по рядам пронеслось: «Ворошилов! Там Ворошилов».

Действительно, это был К. Е. Ворошилов. Не обращая внимания на огонь противника, он отдавал какие-то распоряжения. Эту группу охраняли автоматчики, веером рассыпанные по земле".

Что можно сказать о маршале Ворошилове, исходя из этого эпизода? Только одно – кем-кем, а трусом Ворошилов не был. А вот приведённое Ю. Рубцовым письмо Ворошилова Мехлису, посланное тогда, когда Мехлис из-за болезни уже не занимал никаких должностей.

«Дорогой Лев Захарович! Разрешаю себе (с запозданием, к сожалению) приветствовать Вас и поздравить с героическим подвигом шестидесятилетним пребыванием на одной из планет нашей солн[ечной] системы. Желаю Вам долгих и столь же успешных преуспевании в д[альнейшей] работе и подвижного, преуспеянного (? — Ю.Р.) большевистского здоровья. Жму крепко руку».

Генерал И.И. Федюнинский, тоже не из робкого десятка, в своих мемуарах вспоминает: "С.К. Тимошенко очень детально изучал местность перед нашим передним краем. Целую неделю мы с ним провели в полках первого эшелона. Ему хотелось все осмотреть самому. При этом он проявлял исключительное спокойствие и полное презрение к опасности.

Однажды гитлеровцы заметили наши автомашины, остановившиеся у опушки леса, и произвели артиллерийский налет. Я предложил маршалу Тимошенко спуститься в блиндаж, так как снаряды стали рваться довольно близко.

Чего там по блиндажам лазить, - недовольно сказал он. - Ни черта оттуда не видно. Давайте останемся на опушке.

И он невозмутимо продолжал рассматривать в бинокль передний край обороны противника. Это не было рисовкой, желанием похвалиться храбростью. Нет, просто С.К. Тимошенко считал, что опасность не должна мешать работе.

Стреляют? Что ж, на то и война, - говорил он, пожимая широкими плечами".

Как видите, и о Тимошенко уверенно можно сказать, что он не трус. Так вот, когда перед войной правительство приняло решение освободить Мехлиса от должности начальника ГлавПУ РККА и назначить наркомом госконтроля, нарком обороны маршал Тимошенко пошёл к Сталину и настойчиво просил того, оставить Мехлиса у него комиссаром.

Как видим, одни полководцы ценили комиссара Мехлиса, хотели с ним служить, а другие ненавидели настолько, что не стеснялись лгать на него.

Так что дело здесь не в Мехлисе, всё дело в полководцах.

Значение комиссаров

Комиссарская должность, с точки зрения своей доходности, ничем не отличается от командирской – такие же деньги оклада, такая же пенсия, такие же льготы и форма, пайки и уважение общества. А раз есть доход, то обязательно найдутся и алчные животные, которых этот доход соблазнит. Само по себе комиссарское звание не делает человека лучше, повторюсь – не место красит человека, а человек место. И на комиссарские должности, как и на генеральские, само собой, люди попадали разные: кто-то шёл защитить Родину, а кто-то шёл иметь побольше барахла. Кто-то прятался в тылу, а кто-то водил солдат в атаки – всё точно так, как и у остальных офицеров РККА.

Вот, к примеру, Е.А. Гольбрайх, во время войны бывший и комиссаром батальона, и политруком, и командиром роты, и даже политруком штрафной роты, вспоминает о своём полковом комиссаре и о том, как он сам стал комиссаром.

"Расскажу просто, об одном боевом дне лета 1942 года. Занимали оборону возле разъезда №564. На путях стоял эшелон сгоревших танков Т-34.Никто не знал, какая трагедия здесь разыгралась и как погиб этот эшелон.

Утром пошли в атаку, при поддержке танков и – просто фантастика для 1942 года, – при поддержке огня «катюш». Отбросили немцев на километр, дело дошло до штыковой атаки. Мне осколок попал в лицо, а я, в горячке боя, долго не мог понять почему капает кровь на ложе моей винтовки. Остатки моей роты отвели назад, в резерв командира полка. Наш танк намотал на гусеницы провод и 2-й батальон полка остался без связи. Послали двух связистов, никто не вернулся. Командир полка Худолей приказывает мне: «Комсомол, личным примером, вперед!» Фамилию мою многие не могли выговорить, так прозвали меня «Комсомол», поскольку к тому времени я уже был комсоргом роты.

Пополз к подбитому танку. Смотрю, оба связиста убитые лежат. Работа немецкого снайпера. Чуть приподнялся – выстрел! Пуля снайпера попала в тело уже застреленного связиста. Лежу за убитыми, двинуться не могу, снайпер сразу убьет... Зажал концы проводов зубами. Есть связь! Мимо ползет комиссар полка Дынин, направляясь в батальон. Это был уже пожилой человек, который будучи комиссаром медсанбата сам напросился в стрелковый полк. Сердце патриота и совесть не позволили ему находиться в тылу. В атаку ходил наравне со всеми, с винтовкой в руках. Увидел меня, только рукой мне махнул, и в то же мгновение ему снайпер прямо в сердце попал.

Понимаю, что долго здесь не пролежу, рано или поздно немец и меня угробит. Тут началась заварушка на передовой, обрывки провода скрепил, и под «шумок» вскочил и добежал целым до наших окопов. Пришел на НП батальона, а комбат ухмыляется: «Прибыл к месту службы». По телефону, уже передали приказ: «Сержант Гольбрайх назначается комиссаром батальона»".

Вот несколько фраз из представления на звание Героя Советского Союза Николая Васильевича Терехина от 20 июня 1942 года: "В Отечественной войне участвует с первых дней. 10 июля 1941 г. в одном из воздушных боев пулеметным огнем сбил самолет противника "Хейнкель-111". И израсходовав все боеприпасы, тараном сбил 2-й "Хейнкель-111". И уже поврежденной своей машиной вторым тараном сбил 3-й "Хейнкель-111". На 30 мая 1942 г. имеет лично сбитых самолётов противника 15 штук".

Н.В. Терехин начал войну комиссаром 161-го истребительного авиаполка, а 30 ноября 1942 года, будучи уже командиром полка, погиб в бою, сопровождая штурмовики Ил-2. Звание Героя ему так и не было присвоено.

В конце давайте отметим, что думали о комиссарах РККА немцы.

Надо бы начать с приказа Гитлера не брать комиссаров и политруков в плен и расстреливать их на месте. Но этот приказ был дан до войны, боевого значения комиссаров немцы ещё не знали, и уничтожать их предполагали сугубо как политических противников.

В ноябре 1942 года командующий немецкой 2-й танковой группой Г. Гудериан на основе разведданных подготовил доклад о РККА и в нём есть такие выводы.

"д) Общая оценка.

В общем высшее и среднее командование, оказавшееся более подвижным, чем его первоначально считали, все время пытается вырвать инициативу и взять ее в свои руки.

Низшее командование ни в какой степени не соответствует предъявляемым к нему требованиям.

Повсюду душой сопротивления является политическое руководство, проявляющееся здесь со всей силой".

Специалист по пропаганде, работник имперского министерства иностранных дел гитлеровской Германии оберштурмбаннфюрер СС Шмидт, ставший после войны немецким военным историком, выступающим под псевдонимом Пауль Карель (Карелл), в своём труде "Восточный фронт" осмыслил роль комиссаров так.

"Однако немецкое Верховное главнокомандование не заметило перемен. Насколько оно цеплялось за свое ошибочное представление о солдате-красноармейце, показывала недооценка и клевета на политработников советской армии. Хотя в начале войны роль комиссара, возможно, и была неопределенной, со времени Курской битвы он все больше и больше воспринимался бойцами и командирами как опора в борьбе с недальновидными начальниками, бестолковыми бюрократами и духом трусливого пораженчества.

В Германии же комиссаров рассматривали как надсмотрщиков и жестоких фанатиков. Пагубный приказ Верховного главнокомандования от 6 июня 1941 года, по которому взятые в плен комиссары не считались военнослужащими и расстреливались, — одно из следствий этой серьезной ошибки. Правда, большая часть командующих немецкими армиями и командиров корпусов не исполняла этот приказ и даже обращалась с просьбой отозвать его, тем не менее последствия действия приказа были достаточно плачевны.

В действительности комиссары были политически активные и надежные солдаты, чей общий уровень образования был выше, чем у большинства советских офицеров. Чтобы получить достоверное представление об их роли, необходимо заглянуть в историю института политических комиссаров в Красной Армии. Первоначально советский офицерский корпус в значительной степени состоял из бывших царских офицеров, которые в глазах большевистского режима оставались ненадежными. Были также пролетарские офицеры времен Гражданской войны, солдаты без должной военной подготовки и часто без общего образования. В этой ситуации введение института комиссаров являлось логичным шагом: кроме политического руководства он решал те задачи, которые в западных армиях входят в компетенцию командира части, — политическое просвещение, обучение, интеллектуальные и бытовые потребности личного состава. В течение первых послереволюционных лет комиссары во многих случаях были вынуждены учить своих солдат читать и писать. Понятно, что за годы они неизбежно должны были подняться до уровня офицерского корпуса. История Красной Армии и последней войны делает это очевидным.

Теперь комиссар стал объектом постоянной всесторонней заботы и обучения. Кроме политических знаний он получает весьма интенсивный курс военной подготовки. Он должен быть в состоянии самостоятельно решать чисто боевые задачи, поскольку в случае гибели командира части он должен быть в состоянии заступить на его место, политрук роты стать командиром роты, комиссар дивизии — командиром дивизии. Чтобы соответствовать такому уровню требований, корпус политработников, естественно, должен состоять из жестких людей, преданных власти, и в первой половине войны эти люди, как правило, составляли главную движущую силу советского сопротивления и твердо следили за тем. чтобы войска сражались до последней капли крови. Они могли быть безжалостными, но в большинстве случаев они не жалели и себя".

А когда немцев "клюнул в темечко жареный петух" и стало ясно, что мы их ломим, то советский опыт с комиссарами попытались внедрить и немцы. Бывший ефрейтор 111-й пехотной дивизии Гельмут Клауссман вспоминал:

"Каких-то жёстких требований по пропаганде не было. Никто не заставлял читать книги и брошюры. Я так до сих пор и не прочитал «Майн кампф». Но следили за моральным состоянием строго. Не разрешалось вести «пораженческих разговоров» и писать «пораженческих писем». За этим следил специальный «офицер по пропаганде». Они появились в войсках сразу после Сталинграда. Мы между собой шутили и называли их «комиссарами»".