Глава 11. Морально-волевые качества

Цорндорф Великой Отечественной

Невеселая получается книга, и чует мое сердце, что масса народу бросится ко мне с претензиями: ты пишешь, что наши кадровые генералы и офицеры ни к черту, а как же мы тогда победили? Да так и победили, а что было делать? Да и не впервой это. Впрочем, лучше меня об этом скажет Ф.Ф. Нестеров.

«В августе 1758 года русская армия под командованием англичанина Фермора разбила свой лагерь рядом с деревней Цорндорф. Вся артиллерия была расположена на той его стороне, что выходила на реку Митцель и откуда ждали пруссаков. Русские батареи, заблаговременно сооруженные на высоком и обрывистом берегу, надежно господствовали над поймой.

Но Фридрих и не помышлял о том, чтобы форсировать реку под огнем русских. Совершив обходной маневр и не встретив на своем пути даже русских дозоров, он спокойно развернул свою армию в боевой порядок в совершенно незащищенном тылу русского лагеря и приказал своей артиллерии и пехоте открыть беглый огонь. «Ни одно ядро не пропадет у нас даром!» — весело воскликнул он.

Русский главнокомандующий Фермор после первых же прусских залпов понял, что все пропало; дал шпоры своему боевому коню и галопом покинул поле боя, бросив на ходу, что отправляется за помощью к корпусу Румянцева. Но не так думали солдаты и офицеры. Вместо того чтобы бросать оружие, размахивать белыми платками или прыгать с обрыва, они впрягаются в орудия, разворачивают их, перевозят на новые импровизированные огневые позиции. Эти варвары, как потом объясняли происшедшее свидетели-иностранцы, не знали различия между фронтом и тылом, не понимали, что их положение безвыходно, и считали фронтом просто-напросто то место, откуда атакует неприятель. Построившиеся было полки, едва придя в движение, напирают друг на друга, смешиваются, превращаются в бесформенную и сжатую человеческую массу, где действительно ни одно прусское ядро не пропадает даром. В одном из концов лагеря солдаты натыкаются на маркитантский склад, разбивают бочки с водкой и в несколько минут становятся пьяными тысячами. Фридрих, наблюдающий эту сцену сквозь подзорную трубу, бросает тогда на русский лагерь своих «черных гусар», чтобы довершить истребление противника.

Король был уверен в полной победе — впрочем, чем дальше, тем менее. «Фермор сдается... он сдался... впрочем, я еще не уверен в этом», — посылал он депеши своему брату, герцогу Брауншвейгскому. К счастью для русских, в эти критические часы их командующий был слишком далеко, чтобы вести переговоры о капитуляции. Между тем сумятица в лагере вопреки ожиданиям Фридриха совсем не привела к панике. Никто там не думал о бегстве или о сдаче. Отборная прусская кавалерия была встречена плотным огнем, ружейным и пушечным. Атака следовала за атакой, но все они разбивались как волны об утес. «Сами пруссаки говорят, что им представилось такое зрелище, какого они еще не видывали, — рассказывает участник битвы при Цорндорфе русский офицер Болотов. — Они видели везде россиян малыми и большими кучками и толпами, стоящих по расстрелянии всех патронов своих, как каменных, и обороняющихся до последней капли крови, и что им легче было их убивать, нежели обращать в бегство. Многие, будучи простреленными насквозь, не переставали держаться на ногах и до тех пор драться, покуда могли их держать на себе ноги; иные, потеряв руку и ногу, лежали уже на земле, а не переставали еще другою здоровою рукою обороняться и вредить своим неприятелям...» Французский дворянин на прусской службе де Катт в записках «Мои разговоры с Фридрихом» свидетельствует о том же: «Русские полегли рядами; но когда их рубили саблями, они целовали ствол ружья и не выпускали его из рук». Сам Фридрих позднее вспоминал этот день; «Они (русские) неповоротливы, но они держатся стойко, тогда как мои негодяи на левом фланге бросили меня, побежав...»

Здесь-то и сказалась разница в воинском воспитании. Прусская армия строилась на аксиоме своего короля: «Солдат должен больше бояться собственного офицера, чем противника» — и на соответствующих мерах внушения боевой доблести. Прусская пехота была хороша тогда и только тогда, когда маршировала под недреманным оком своих командиров. Фридрих понимал это и поэтому настоятельно рекомендовал своим генералам избегать переходов по лесным дорогам, если пехотную колонну, всегда готовую превратиться в толпу дезертиров, не «охраняют» гусары, и прямо запретил совершать ночные марши. Дисциплина в этой армии была жестокой, но дисциплина сама по себе может обеспечить лишь среднее усилие войска и не способна подвигнуть его на «невозможное», превышающее норму. Русская же армия при Цорндорфе как раз совершила это «невозможное», ибо сражалась в условиях немыслимых, не предусмотренных никакими уставами. Брошенная на произвол судьбы командующим, она все же под губительным огнем противника пытается перестроиться, что ей не удается сделать до генеральной атаки прусской кавалерии. Обычные узы дисциплины с нее в этот критический момент спадают, как спали бы, наверное, и с любой другой армии, но это не приводит к ее распаду, как это случилось со шведами при Полтаве и случится с пруссаками при Кунерсдорфе. Несмотря на то, что механизм субординации оказался парализованным и приводные ремни, идущие от верховного командования к рядовому солдату, безнадежно спутались, армия осталась армией. Офицеры в сумятице выпускают из-под контроля своих солдат, но отдают распоряжения первым попавшимся, и те выполняют их. Солдаты повинуются приказам незнакомых им офицеров не потому, что боятся дисциплинарных взысканий: теперь они ничего не боятся. А потому, что чувствуют к ним доверие, нуждаются в руководстве, в организации среди хаоса для того, чтобы лучше исполнить свой долг. Но вот противник отброшен (русские потеряли убитыми и ранеными 18 тысяч, пруссаки — 10 тысяч), и каждый спешит к знамени своего полка. Производится вечерняя перекличка, служится панихида — и вновь перед глазами Фридриха возникает стройная грозная боевая сила, непоколебимо стоящая на прежнем месте, как будто не было его, Фридриха, искусного маневра, не было сокрушительных залпов всей его артиллерии, не было стремительного удара его конницы и размеренно-методического натиска его пехоты. Он застал русских врасплох, он нанес им огромный урон, он сосредоточил свои силы так и ввел их в действие с такой последовательностью, которая всегда вела к победе над любым из его неприятелей. Но победы не было. Когда русские вышли из своего лагеря и направились на соединение с корпусом Румянцева, пруссаки уклонились от нового столкновения и уступили дорогу...»

Вот и в 1941-1945 годах немцы проявили военный гений, а наши генералы оказались не на высоте, но, в конце концов, это немцы «уступили нам дорогу» и уступили потому, что советский народ оказался прочнее немецкого, советская государственная идея оказалась прочнее немецкой, короче, победила не наша армия, а наше государство.

Давайте подсчитаем так. К лету 1942 года людские потери Советского Союза достигли 73 млн. человек вместе с теми, кто остался на оккупированных территориях, а до войны нас было 196 млн., т.е. наши максимальные людские потери достигли 37%, но мы, советские люди, не сдались, мы дрались и сломали таки немцам хребет. А всего наши безвозвратные потери населения составили 26,6 млн. Или почти 14%, но мы устояли, и белые флаги не вывесили. А немцы из 80 млн. населения потеряли чуть более 7 млн., т.е. около 9%, но когда мы подошли к границам Германии, то немецкая армия еще отчаянно дралась, но сами немцы уже были не бойцы, они «сломались». Иногда антисоветчики радостно утверждают, что мы, дескать, завалили немцев трупами. Были бы эти антисоветчики поумнее, то помалкивали бы, поскольку завалить противника трупами позорно для армии, но почетно для народа – это показатель того, что не было у советского народа власти более дорогой ему, чем власть Сталина и большевиков.

В среднем

Может, это и трудно понять, но в данном случае надо говорить о каком-то среднем генерале и офицере, об офицерстве в общем, поскольку отдельные примеры и мужества, и подлости ни о чем не говорят – о трусах и дураках в своей среде пишут и немецкие офицеры, а храбрецов среди генералов и офицеров было полно и в Красной Армии. Немцы могут привести нам в пример летчика Руделя, который, потеряв ногу, вернулся в полк и продолжал бомбить наши войска на своем Ю-87, а мы без труда предъявим им Маресьева, который сбивал немецкие самолеты, летая вообще без обеих ног. Я могу вспомнить, что цитированный выше полковник Толконюк, признанный негодным для службы, порвал медицинское заключение и вернулся на фронт, могу вспомнить танкиста Драгунского, который стал инвалидом, но сбежал на фронт. Но немецкий офицер Бруно Винцер, который в самом конце войны в тылу заболел желтухой и мог бы досидеть в госпитале до капитуляции, больной вернулся на фронт в свой дивизион и, вспоминая сослуживцев, пишет:

«Мой адъютант, лейтенант Бертольд, по профессии художник, был несколько раз тяжело ранен и признан «трудоспособным» для тыла, однако он добровольно возвратился на фронт.

Командир штабной роты Хаазе тоже получил несколько тяжелых ранений и был признан «пригодным к службе в гарнизонах на родине», однако ему была противна обстановка в гарнизонах, и это побудило его отправиться вместе со мной в пехотную дивизию».

Проблема еще и в том, что отличные и храбрые офицеры даже в большом числе не способны принести армии столько пользы, сколько вреда принесет один подонок.

Вспомним, ведь Красная Армия сорвала немцам план «Барбаросса» - план нападения на СССР, более того, она вообще могла остановить немцев на границах. Ворошилов на севере советско-германского фронта и Буденный на юге сдерживали немцев и не давали тем провести намеченные окружения советских войск, но предательство генерала Павлова в центре все предопределило – немцы прорвались, провели подряд три окружения, и войска Красной Армии на флангах тоже вынуждены были отступать, бросая немцам население, территории, промышленность оккупированных районов.

Командарм-33 генерал Ефремов, попав вместе с конниками Белова в окружение, не бросил своих солдат без командования, и его войска дрались в окружении почти полгода, затем по приказу Ставки кавкорпус Белова прорвался к своим, но 33-я армия прорваться не смогла, за Ефремовым послали самолет, но он отказался бросить солдат и дрался с ними до своего тяжелого ранения, а когда понял, что раненый обременяет товарищей, то застрелился. Прекрасная жизнь и прекрасная смерть! А трусливые Кирпонос, Лукин, Октябрьский с Петровым под Киевом, Вязьмой и в Севастополе из-за своего малодушия бездарно загубили сотни тысяч наших солдат. Какие герои и как могли компенсировать трусость подонков?

Немецкий историк А. Карелл как историк не бог весть что, но ценность его книги «Восточный фронт» в том, что он записал массу рассказов немецких ветеранов от солдат до фельдмаршалов. Записал очень некритично, так и видится, как немецкие старички, выпив шнапса, вешают этому историку «лапшу на уши» безо всяких возражений с его стороны, но, тем не менее, та война предстает в книге Карелла так, как ее видели немцы. И Карелл вместе с немецкими генералами удивляется огромной разнице в морально-боевых качествах генералов Красной Армии. Вот немецкие генералы рассказывают Кареллу о взятии ими в начале войны двух советских городов – Лиепаи и Даугавпилса. Лиепая хотя и порт, но тупиковая точка, и от взятия ее оперативная обстановка на северном фланге советско-германского фронта практически не изменялась. А Даугавпилс – крупнейший узел автомобильных и железных дорог, его необходимо было защищать во что бы то ни стало. А реально дело происходило так:

«Вечером 24 июня полковник во главе своего 505-го пехотного полка находился в одиннадцати километрах от Лиепаи. 25 июня он попытался захватить город врасплох стремительной атакой. Пехотинцы и моряки из морского штурмового подразделения под командованием капитан-лейтенанта фон Диста, приданного Ломейеру, атаковали укрепления по узкой полоске суши. Однако успеха достигнуть не смогли. Решительный штурм, предпринятый капитан-лейтенантом Шенке с его 530-м батальоном морской пехоты, также провалился. Прежде чем Ломейер смог перегруппировать свои силы и до того, как подтянулись два других полка дивизии, гарнизон Лиепаи при поддержке танков предпринял попытку прорыва. Некоторым из контратакующих удалось прорваться к самым позициям немецкой артиллерии. 27 июня русские устроили массированную вылазку, пробили брешь в кольце окружения и, прорвавшись к дороге у побережья силами нескольких боевых групп, создали критическую для немцев ситуацию. Закрыть «окно» немцы сумели лишь с большим трудом. В конечном итоге примерно в полдень батальонам 505-го пехотного полка и нескольким штурмовым пехотным группам удалось прорвать южные рубежи обороны, а на следующий день атакующие проложили себе путь в город.

После этого там в течение следующих сорока восьми часов шли ожесточенные уличные бои. Для подавления тщательно замаскированных в зданиях пулеметных огневых точек русских пришлось подтянуть тяжелую пехотную артиллерию, полевые гаубицы и минометные батареи.

Организация обороны Лиепаи находилась на высоком уровне. Советские солдаты имели хорошую боевую подготовку и сражались с отвагой фанатиков. Русские считали чем-то само собой разумеющимся жертвовать собой во имя того, чтобы их главное командование могло выиграть время или чтобы другие могли перегруппироваться и пойти на прорыв. В сражении за Лиепаю немцы впервые столкнулись с типичным для советского командования мышлением: оно безжалостно бросало в мясорубку мелкие подразделения ради спасения более крупных. Такой подход приводил к росту потерь у немцев: так, в Лиепае погибли оба офицера, командовавшие штурмовыми морскими подразделениями.

Наконец 29 июня морская крепость пала. Пехота 18-й армии записала себе в актив первую крупную победу. Однако не обошлось и без печальных уроков: в Лиепае солдаты Красной Армии впервые продемонстрировали, что при наличии у них умного, опытного командира и при условии, что неуклюжая цепочка командования успевает сработать и организовать оборону, они вполне способны удерживать сильные позиции.

В отличие от защитников Лиепаи, оборону Даугавпилса русские вели вяло, неумело и бестолково».

(Лиепаю защищали части 67 сд генерал-майора Н.А. Дедаева, 12-й пограничный отряд и моряки военно-морской базы, командиры которых мне, к сожалению, не известны, а в городе вели бои ополченцы под командованием 1-го секретаря горкома партии М. Буки.)

Не имея для этого никаких численных данных (да их и не имеет никто) и руководствуясь даже не мнением, а впечатлением, берусь утверждать, что в среднем немецкие офицеры и генералы были гораздо лучше наших по всем показателям: и моральным, и профессиональным.

Что касается моральных качеств, то я образно пояснил бы свою мысль так. Положим, мы храбрость, смелость, преданность долгу и Родине офицеров и генералов оцениваем по пятибалльной шкале. Тогда у немцев 5% - отличники, 90% - хорошисты и 5% - двоечники. А у нас 20% - отличники, 30% - хорошисты и 50% - двоечники. И вот эта масса двоечников наносила советскому народу столько вреда, вызывала такие потери, что преимущество в числе отличников ничего не давало – потери солдат, младших офицеров, да и генералов, причем хороших, были огромны. Поэтому нравится это или нет, но при лучшем, чем у немцев исходном человеческом материале, наши генералы и офицеры в среднем оказались хуже. Этот вывод требует от меня разрешения двух вопросов: как немцы воспитывали своих офицеров и как они их обучали, почему в этом деле они имели лучшие результаты?

И в области воспитания и обучения немецких офицеров в истории белое пятно – некая «терра инкогнито», создается такое впечатление, что этот вопрос никогда и никого не интересовал. Чуть ли не сорок лет увлекаюсь историей и всегда читал все подряд, но не только не встречал какой-либо специальной работы на эту тему, но никогда не встречал и малейших намеков, что такие работы где-либо есть и что какие-то историки эту тему изучали. Понимаете, всякую там болтовню насчет национал-социализма и антисемитизма оставим умственно недоразвитым, меня же интересует, откуда у немцев был столь высокий дух и как они достигали столь высокого профессионализма?

Трудности

На первый взгляд, проблема не кажется трудной, поскольку у нас на сегодня переведена масса воспоминаний немецких воинов и нужно лишь внимательно прочесть то, что они пишут о своем воспитании и обучении. Но даже тут исследователя преследуют две трудности.

Первая в том, что ты не немец и дело не в незнании немецкого языка. Все народы имеют специфические особенности – они с этими особенностями родились, жили, они с ними сроднились настолько, что сами их не замечают, не видят в них чего-то особенного и, начав писать о себе, ничего об этих особенностях не говорят. К примеру. Немец не видит ничего особенного в том, что, пообещав придти в 5 часов, он придет в 5 часов, а кубинец не видит ничего особенного в том, что, пообещав придти в 5 часов, он придет в 7 часов. И можно возмущаться и плеваться, но кубинец вас не поймет, поскольку совершенно не хотел высказать вам неуважение – он-то полагал, что и вы придете к семи. Причем, ты можешь даже знать эту особенность, но поскольку она не твоя, то ты забудешь о ней именно тогда, когда это знание могло бы помочь тебе понять проблему.

Был у меня такой случай. Как-то у себя на заводе в компании со своими люксембургскими партнерами я принимал двух японцев, которые, надо сказать, для завода были важны. А завод в Павлодарской области, а эта область граничит с Семипалатинской, более того, собственно атомный полигон располагался в Майском районе именно нашей области. И очень информированные японцы, видимо в страхе получить смертельную дозу радиоактивного заражения, приехали на завод не только со своей едой, но и со своей водой. Меня, хозяина (хотя я старался не подавать вида), это страшно разозлило: наши поварихи, понимаешь, налепили фирменных малюсеньких пельменей, со всей широтой нашего гостеприимства мы поставили на стол всякие местные вкусности (люксембуржцы наши помидоры даже домой увозили в качестве гостинца), а эти японские придурки сидят за столом и хлебают свою лапшу быстрого приготовления. Спасибо, хоть от водки не отказывались.

Ну и не стерпел я, и после этого обеда потянуло меня японцев чем-то уязвить. И я рассказываю компании, что был в Японии и поразили меня в метро автоматы по продаже билетов. Суешь в щель купюру любого достоинства, нажимаешь кнопку станции, куда хочешь доехать, и автомат выплевывает тебе билет и сдачу в виде более мелких купюр и монет, причем разного соответствующего достоинства. Но после этого идешь к входу в метро, а там японские мужики берут эти билеты и вручную компостируют их. Ну, а зачем тогда автоматы? Пусть бы эти мужики продавали и билеты! Люксембуржцы посмеялись, а японцы, к моему удивлению, к порядкам в токийском метро отнеслись серьезно и разъяснили мне то, что я, вообще-то знал и без них, но не учел в данном случае.

- Видите ли, Мухин-сан, - сказал один из них, - японские фирмы никогда своих сотрудников не увольняют до пенсии, как бы трудно фирме не было. Фирма, владеющая метро, внедрила автоматы по продаже билетов, в связи с чем высвободились кассиры, но их нельзя уволить. Вот фирма и поставила их на контроль билетов, пока из фирмы не уволится достаточно пенсионеров, чтобы обеспечить рабочими местами высвободившихся кассиров. Тогда фирма поставит и автоматы контроля.

Через пару лет я вновь попал в Токио и убедился – на входе и выходе из метро уже стоят автоматы, которые не только впускают пассажиров, но и не выпускают их, если они проехали больше, чем заплатили. Что характерно, я ведь знал об этом правиле японских фирм, но совершенно не учел его и полагал, что это что-то не в порядке со здравым смыслом руководителей токийского метрополитена, а японцы, даже будучи металлургами, тем не менее, сразу же сообразили, в чем дело, и немудрено, поскольку это их японская особенность, это их жизнь.

Так вот и с немцами. Читаешь в их воспоминаниях описание поступления в армию, описание карьеры и не можешь понять, почему в жизни мемуариста произошло то или иное событие, почему он возмущается тем, что оставляет тебя равнодушным, и никак не реагирует на то, что тебя удивляет? А он – немец, ему это обыденно и понятно настолько, что он не видит нужды специально останавливаться на разъяснении сути события, но тебе-то от этого не легче… Тебе приходится чесать затылок в догадках, почему бы это могло быть так?

Вторая трудность заключена в проблемах перевода. Даже в СССР, который имел прекрасных переводчиков с любых языков, профессиональная специфика не всем переводчикам давалась, и не всегда. Скажем, в первых изданиях Мюллера-Гиллебранда 1958 года название танка 38t (38-го года, чешский) переведено как «38-тонный», мемуары Бруно Винцера «Солдат трех армий» 1971 года предваряет сообщение, что Винцер «штабс-офицер бундесвера», но штабс-офицеров не бывает – есть штаб-офицеры и штабс-капитаны. (Вообще-то «штаб» - это руководящий, в русской армии штаб-офицеры следовали за обер-офицерами – за старшими офицерами и предшествовали генералам, а «штабс» - это помощник, штабс-капитан – помощник командира роты (капитана) по строевой части.)

И совсем начался кошмар в настоящее время, когда издательства из экономии поручают делать переводы немецких авторов с американских изданий на английском языке. Тут-то уж переводчики-умельцы такое творят! Дело в том, что американцы, переводя на английский, уже врут и применяют свое видение дела там, где оно совершенно не соответствует немецкому, скажем, ефрейторов именуют капралами, что совершеннейшая глупость, а когда потом этот текст переведен с английского на русский, то тут вообще не поймешь, о чем речь.

Вы, неверное, обратили внимание, что американские традиции широким потоком входят и в жизнь России, особенно в жизнь российских придурков. К примеру, были у нас институты и университеты, и всем было понятно, о чем идет речь. Академии же, кроме Академии Наук, были только военные и духовные, поэтому в нашем понимании академия дает образование выше высшего. Теперь у нас везде сплошь и рядом академии при на глазах ухудшающемся уровне подготовки их выпускников. Это типично американская традиция, ведь в США чем никчемнее контора, тем громче у нее название. Скажем, полицейская школа, в которой вас за полгода научат регулировать уличное движение, имеет громкое название «академия». Действительно же мощные учебные заведения США носят достаточно скромные названия типа «Гарвардский университет» или «Массачусетский технологический институт».

Поэтому, когда в переводе с «американского» начинаешь читать биографии немецких генералов, то поражаешься количеству училищ и академий, которые они закончили, и это при том, что у немцев вообще не было никаких военно-учебных заведений ни в нашем, ни в американском понимании того, что такое военно-учебное заведение.

Еще один момент, выходящий за рамки первых двух, - это дебильная тяга нашей интеллигенции к иностранным словам. Откуда эта тяга, понятно. Дело в том, что с момента своего образования, интеллигенция представляла собой сообщество людей, с одной стороны, получивших какое-то, часто гуманитарное образование, а с другой стороны, абсолютно импотентных по деловым качествам – не способных реализовать никакое практическое дело. Единственный выход от интеллигенции – это болтовня в устном или письменном виде, в связи с чем интеллигенция и нашла себя в средствах массовой информации (книгах и газетах) с момента, когда эти средства стали оказывать определяющее влияние на общество.

Однако люди привыкли внимать умным людям, а те, кто не способен к решению практических задач, таковыми изначально не являются. Возникла проблема, как уверить читателей, что интеллигенция, способная только болтать, представляет из себя нечто умное? Решение возникло, надо думать, на уровне инстинкта интеллигента – надо болтать «научно» и «высокоинтеллектуально», т.е. так, чтобы это было мало понятно, но создавало впечатление какой-то немыслимой образованности болтающего, такой образованности, при которой болтающему уже узок родной язык и он вынужден болтать на каком-то общечеловеческом волапюке, хотя на самом деле интеллигент просто меняет слова русского языка на иностранные.

Строго говоря, вводить в свой язык иностранные слова приходится в случаях, когда они входят в страну вместе с новой техникой, технологией или явлениями. Однако задача любого русского не закреплять эти слова в нашем языке, а немедленно найти или изобрести им аналоги с русскими корнями, и делать это для того, чтобы смысл этих слов был понятен человеку, выросшему в среде русского языка. В противном случае, если иностранные слова описывают некие явления и понятия, а не просто предметы, то со временем исконное значение этих слов в русском языке может измениться до совершенно неузнаваемого (поскольку суть слова изначально непонятна), и в результате в русском и иностранном языках похожим словом будут описываться совершенно разные явления и понятия. Несколько примеров.

В нашей армии, как и в иностранных, воинское звание «лейтенант» гораздо младше звания «майор», вот и попробуйте узнать у любого военного, жизнь которого проходит среди воинских званий, почему же тогда воинское звание «генерал-майор» младше воинского звания «генерал-лейтенант»? Я еще не встречал военного «профессионала», который смог бы на этот вопрос ответить. И причина в том, что слова «лейтенант», майор, генерал» - это слова чужого языка, смысл которых забыт и резко изменен в русском языке, в связи с чем эти слова теперь описывают совершенно не те понятия, которые они имели в латинском и французском языках. При этом использовать эти слова в русском языке не было ни малейшей необходимости, поскольку описываемые этими словами понятия можно было без проблем описать словами с русскими корнями.

При этом, если тыкать пальцем в этот идиотизм, то армия в нем занимает хотя и почетное, но далеко не первое место. На первом месте по использованию непонятных русскому слов, находится без сомнения такая сфера деятельности, как наука. Вот тут уж раздолье для интеллигентствующих идиотов, более того, искажение понятий в науке ведется осмысленно, с целью закрепления своего паразитирующего места у бюджетной кормушки. Отвлечемся на такой пример.

При исследовании того, из чего состоит все живое на земле, как оно устроено и действует, ученые вполне добросовестно впали в заблуждение и решили, что наследственные признаки передаются некими, невидимыми в тогдашние слабые микроскопы частицами – «единицами наследственности», размер которых, как писала МСЭ в 1936 году «…очень мал, диаметр – приблизительно 0,02-0,06 микрона». Надо было обладать умом академика Т.Д. Лысенко, чтобы философски оценить этот бред и назвать его чепухой в условиях, когда весь «научный мир» вопил о наличии генов, а американец Морган за этот бред ухитрился даже Нобелевскую премию получить. Ну, хорошо, заблуждение есть заблуждение, с кем не бывает. Но зачем было русские понятные слова «частица» или «единица наследственности» менять на греческое «ген»? В результате заблуждение генетики кануло в Лету после того, как с развитием исследовательской техники убедились, что никаких генов нет. А вот ученые, изучающие гены, остались и благополучно объедают бюджет уже 60 лет, не принося никому ни малейшей пользы. Тут мне не поверят – как же так можно, если стало очевидно, что никаких генов нет? Отвечу: оно было бы очевидно, если бы звучало по-русски, т.е. понятно нам.

Сейчас же ситуация такая: частиц, диаметром 0,02-0,06 микрона, передающих наследственные признаки, нет, а гены – есть! Чтобы в этом убедиться, откройте, к примеру, словарь иностранных слов, в котором утверждается, что гены существуют, что это (выделено мною – Ю.М.): «материальный носитель наследственности, единица наследственной (генетической) информации, способная к воспроизведению и расположенная в определенном участке (локусе) данной хромосомы..»

Для образного понимания вышесказанного это можно представить так. Хромосома – это нечто длинное как пассажирский поезд, участки хромосом – это вагоны, а гены (единицы наследственной информации) – это пассажиры, находящиеся в вагонах. Ведь написано так: ген – это «единица, расположенная в… участке», т.е. сама эта единица и участок хромосомы – это разные вещи, как вагон и пассажиры в нем. Вопреки очевидному, как видите, нагло утверждается, что несуществующие в природе гены есть! Но – проблема (!) – написав так, нужно и объяснить, из чего гены состоят (из каких молекул, каков их химический состав) и как они устроены. И мошенники ниже в этой же статье Словаря объясняют, что «…в химическом отношении ген соответствует участку молекулы» этой самой хромосомы. То есть сами по себе пустые вагоны – это и есть пассажиры в них. Если бы это написал железнодорожник, обязанный давать практические результаты, а посему обязанный излагать свои мысли понятными словами, то его немедленно выкинули бы с работы. А для тех, чьими результатами является болтовня, генетика в самый раз – побольше «умных» непонятных русскому слов, и перепуганные этими «умными» словами начальственные дураки выделят тебе из бюджета необходимые ассигнования.

Офицеры

Простите, что отвлек вас, и давайте вернемся к использованию иностранных слов в военном деле. В самом начале, когда иностранные слова (повторю – безо всякой нужды в них) вводились Петром I (а также до и после него) для описания армейских и боевых понятий, их смысл мог быть ясен и являться таким же, как и на родине этих слов, а мог резко изменяться уже при переносе. Возьмем слово «офицеры».

На Западе, особенно у немцев, у которых русские цари позаимствовали это слово, все солдаты, как рядовые, так и те, кто ими командовал, были в сегодняшнем понимании «контрактники» - наемники. Солдат – воин, нанятый за сольдо – за золотые монеты. По окончании срока контракта или при его неисполнении нанимающей стороной, он мог уйти и наняться в другую армию. Армия была фирмой, создаваемой бароном, графом или князем для выполнения определенных работ, и все в ней были наемные работники, но с разными функциями: одни непосредственно дрались, другие ими командовали. У немцев появилась потребность дать последнему понятию слово, а поскольку у них уже в 16-м веке появилось слово для государственных служащих «офицер» (от латинского officium – должность), то они перенесли это слово и на солдат, имеющих командную должность.

Но в Россию это слово начало заноситься в 17-м веке и сразу в регулярную армию – в «полки нового строя», а в этой армии уже не было наемников, и в ней все, включая рядовых, имели государственную должность – в ней все были офицерами в первичном немецком понимании этого слова. Присмотритесь к американским детективам: в них граждане обращаются даже к рядовым полицейским словом «офицер». И это совершенно естественно, поскольку и рядовой полицейский имеет эту должность в государстве. Таким образом, России слово «офицер» уже тогда подходило как корове седло. Ведь было точное слово «служивый», которым народ, кстати, и называл военнослужащих – служащих царю. Были слова «воин, боец, ратник», было, в частности, слово «военачальник», прекрасно описывающее понятие «дающий команды». На кой ляд требовались еще и слова «солдаты» и «офицеры»?

Однако в начале слово офицеры, по крайней мере, хотя бы внутри армии, использовалось точно в таком же значении, как и на своей родине – у немцев. Офицерами были все, имеющие право и обязанность приказывать – от капрала до полковника. (Генералами у немцев были, как правило, сами владельцы армий.) Единственно, Петр I русских офицеров разделил на младших, старший и руководящих – на унтер-офицеров, обер-офицеров и штаб-офицеров. Зачем это было сделано, и боевые задачи унтер-, обер- и штаб-офицеров мы рассмотрим ниже, а сейчас отметим, что более-менее ясное понятие того, кто такой офицер, держалось в умах военнослужащих, пожалуй, до начала 19-го века, а на официальном уровне – до Октябрьской революции.

Начали большевики абсолютно правильно – они восстановили истинные боевые задачи офицеров, ликвидировав все воинские звания и само иностранное слово «офицер», заменив его тоже иностранным, но более ясным для русских словом «командир». Однако, как это можно понять из дальнейшего хода истории, ностальгирующим по своему паразитическому состоянию бывшим царским офицерам и алчущим паразитировать рабоче-крестьянским командирам ну очень хотелось иметь твердую базу паразитирования. И Красная Армия добивается введения персональных, выраженных иностранными словами воинских званий, которые не имеют никакого боевого или военного смысла и их единственный смысл – получение из казны денег, вне зависимости от своей боевой и военной полезности. А сказав «а», вскоре сказали и «б», правда, не без пропагандистской необходимости. В 1943 году ввели и слово «офицер», которое уже не имело не только военного смысла, но и вообще никакого смысла, кроме антиобщественного смысла выделения части служивых в отдельную касту, с целью более удобного грабежа казны собственной страны.

После войны военные паразиты натянули казенное одеяло на себя – теперь младшие офицеры (унтеры) начинаются с младшего лейтенанта, старшие – с майора и высшие – с генерал-майора. Черную кость – рядовых, сержантов, старшин и прапорщиков – они вообще выкинули из числа государственных служащих – из числа имеющих должность в государстве. Но тогда, кто эти должностные лица? Взводами у нас в армии могут командовать сержанты и прапорщики (последних и ввели для командования взводами), а также все лейтенанты от младшего до старшего. Но если лейтенант это офицер, т.е. человек, имеющий должность в государстве, в данном случае – должность командира взвода, то тогда прапорщик, занимающий эту же должность в государстве, но не являющийся офицером, - он кто? Конь в пальто! – ответят вам наши военные мыслители. Почему?! По кочану! – добавят они же.

Если раздел между офицерами и остальными провести по уровню образования, то оно в данном случае не имеет ни малейшего значения – во время войны офицеры без образования дрались лучше, чем в среднем офицеры, окончившие военные училища и академии (ведь потому их, «необразованных», и сделали офицерами). Да и в мирное время нет больших проблем стать лейтенантом без окончания военного училища. То есть нынешнее понятие «офицер» не имеет ни малейшего отношения к боевым должностям, поскольку официально предусмотрено, что ту же самую офицерскую работу могут делать и не офицеры, причем, еще и лучше, чем офицеры.

Это результат применения в родном языке иностранного слова. Называй мы солдат, как таковых, более точным и понятным нам словом «воины», а тех, кто ими командует в бою общим словом «военачальники», мы бы не имели сегодняшнего идиотизма, когда одни и те же командиры без малейших оснований называются по-разному. Военачальниками были бы, как при Петре I, и сержант, и маршал. Но ликвидируй мы понятие «офицеры», и возникнут проблемы в очереди к закромам Родины. Бесчисленные работники министерства обороны, штабов, военкоматов, преподаватели и т.д., чье участие в боях не предусматривается, и кто не дает приказов никаким воинам, - они какие воины и военачальники? Ясно, что никакие. А вот офицеры они замечательные, так сказать, «тоже защитники Родины». Ну и защищают они ее, естественно, не как защитники, а как «тоже защитники».

Я сделал столь пространное вступление, чтобы вы, так сказать, если и не почувствовали, то, по крайней мере, заподозрили разницу. Мы говорим: «Немецкий офицер», - мы говорим: «Советский (российский) офицер», - и полагаем, что это одно и то же. Но на самом деле это не только не одно и то же, но это и рядом не лежало. А путаем мы их потому, что, с одной стороны, запутали сами себя «умными» иностранными словами, а с другой стороны, из-за нежелания попробовать понять образ мысли немца.

Последнее сделать очень непросто (по меньшей мере, мне), тут даже одну, малопонятную нам особенность, нельзя раскрыть, не вторгнувшись в другие, такие же малопонятные особенности. Поэтому я не буду (поскольку просто не смогу) «раскладывать все по полочкам» - мне придется обращать ваше внимание на характерные обстоятельства без подробного их рассмотрения, а в конце сводить их воедино в надежде, что при этом они дополнят друг друга и сделаются более понятными.

Уважение

Как-то лет 30 назад читал какую-то книгу иностранного автора о разнице национальных характеров европейцев. В качестве иллюстрации был приведен анекдот, начинавшийся вопросом, что нужно делать, чтобы безопасно перейти проезжую часть улицы в разных странах. Ответ был таков. В США нужно вести с собой не менее трех детей. (Думаю, что Голливуд свое дело сделал, и что теперь и в США семья и дети уже не являются высшей ценностью.) В Англии нужно вести с собою породистого пса. В Италии – шикарную блондинку. А во Франции улицу лучше вообще не переходить. Так вот, о немцах было сказано, что для безопасного перехода проезжей части в Германии нужно надеть мундир не менее, чем полковника. Причем, речь шла безусловно уже о Германии после Второй мировой войны, т.е. после того, как армия Германии потерпела два сокрушительных поражения. И получается, что, тем не менее, немецкие офицеры сохранили в глазах у немцев глубокое уважение! Почему?

Армия СССР победила во Второй мировой, но я бы не сказал, что в глазах реальных (а не пропагандистских) граждан, ее офицеры пользовались таким уж безусловным уважением . Правда, тут все сложно, причем, как мне кажется, и по отношению к солдатам, которых наш народ безусловно отделяет от кадровых военных. В мое время парень, не служивший в армии, даже в глазах девушек был неполноценным, и срочная служба в армии никем не рассматривалась как трагедия, более того, считалось, что для мужчины она обязательна. Не могу сказать обо всем СССР, но на восточной Украине, перенесшей в свое время немецкую оккупацию, отношение к солдатикам всегда было сочувственным, если не жалостливым. Там всяк и всегда поможет солдатику, если это потребуется. Думаю, что даже на танцах, если солдаты вели себя не вызывающе, то они были более защищены, и местные парни к ним относились более снисходительно, чем к парням с соседнего района. Смешно сказать, но когда я это написал, то вспомнил, что в Москве, узнав, что тут все нищие – это профессионалы, я перестал им подавать, но всегда подаю просящим солдатам. Причем, я понимаю, что они здесь в Москве не голодны, что они собирают на бутылку, что подавать им не педагогично, но подаю. И, думаю, не я один.

Отношение же нашего народа к кадровым военным, на мой взгляд, далеко и от сочувственного, и от уважительного. На офицеров с большими чинами обычно смотрят, как на людей, «хорошо устроившихся», а таким чаще всего завидуют, но на самом деле не уважают. Думаю, что здесь работает подспудная логика: офицер нужен для войны и только война может выявить, кто из офицеров кто, но войны не было, так чего стоят твои золотые погоны и звезды? При этом должен сказать, что в народе бытовало мнение, что умный парень должен поступить в институт, а не в военное училище, и что на гражданке люди существенно умнее, нежели в армии. Моя практика этого не подтверждает, и может потому, что я по-настоящему в армии не служил, но сравнение тех офицеров, которых я знал, с теми гражданскими, которых я знал, ничего не дает – и на гражданке полно окончивших вузы тупых идиотов. Да зачем далеко ходить – ведь Россию к сегодняшнему унизительному положению привели не военные, а гражданские, правда, при подлом попустительстве армии, но все же гражданские.

Тут еще момент. И в СССР, и в Германии офицерство достаточно закрытое сообщество – казармы, полигоны, стрельбища, как правило, надежно отгорожены, и деятельности офицеров никто не видит. Возникает вопрос – как же общество может иметь мнение об офицерах, если оно о них ничего не знает? Ответ прост: закрытое общество офицеров на самом деле очень открыто – ведь и в СССР, и в Германии подавляющее число мужчин проходит через армейскую службу, и уж эти мужчины офицеров знают не понаслышке. От них и исходит информация, которая дает обоим народам основания сделать те или иные оценки, которые в немецком случае очень уважительны, а в нашем – так себе.

Я вспоминаю, что в жизни слушал, может быть, сотни рассказов приятелей и знакомых о службе в армии, но не вспомню в этих рассказах ни одного теплого слова об офицерах, хотя почему-то вспоминается рассказ о ротном старшине, которому рассказчик даже после демобилизации письма писал – так был этому старшине благодарен. Это довольно странно, поскольку у нас на военной кафедре преподавал подполковник Н.И. Бывшев, который для меня был и остался образцовым советским офицером по всем параметрам. С другой стороны, уже на лагерных сборах офицеры полка оставили очень серое впечатление, как с точки зрения своего профессионализма, так и с точки зрения своих интересов. Помнится, один капитан задолбал нас своими рассказами о том, скольких женщин он перетрахал и как. Надо думать, что он хотел, чтобы мы его за это зауважали, но ничего, кроме презрения, не добился.

Добавлю, что в рассказах отслуживших срочную службу я не помню рассказов о служебных достижениях, допустим, об отличной стрельбе или о чем-либо похожем. Как правило, все рассказы «дембелей» сводились к рассказам о самоволках, о пьянках или о конфликтах сначала с дембелями, а потом – с салагами. Я полагал, что это показатель нашего русского миролюбивого характера – отсутствия у нас удовольствия от убийства других людей и от войны, как необходимости убивать. Не отказываясь от этой мысли, сейчас, однако, думаю, что дело не только в нашем миролюбии. Поскольку я довольно долго работал руководителем, то могу сказать, что если бы рабочие вверенного мне цеха рассказывали бы знакомым только о том, как ловко они прогуливают и пьют на работе, то меня это очень сильно обидело бы. И дело не только в том, что я предстал бы никчемным начальником цеха даже в собственных глазах, но это значило бы и то, что мои люди меня не уважают, поскольку нельзя уважать человека, не делающего работу, за которую он получает деньги.

Но все это, конечно, присутствует в среднем и у нас, и у немцев, и отклонения от этого среднего в разные стороны присутствуют и там, и там. Я, к примеру, честно говоря, удивился, когда в абсолютно «демократичном» журнале «Солдат удачи» прочел воспоминания участника боев в Чечне, полностью аполитичного контрактника, который благодарил генерала Макашова за то, что еще в СССР Макашов во время его срочной службы гонял солдат как сидоровых коз и в итоге сделал из них приличных бойцов, способных довольно умело действовать в бою. Макашов, скорее всего, это отклонение от среднего, да он и по жизни явно отклонился от средних генералов.

А что же в среднем? А в среднем, я уверен, ничего не менялось с середины 19-го века, поэтому давайте я еще раз дам то место, из статьи историка К. Колонтаева в главе 9, в котором он цитирует С.М. Степняка-Кравчинского.

«Вот как описывал состояние офицерского корпуса России конца XIX века известный русский общественный и политический деятель, в прошлом кадровый офицер, С.М. Степняк-Кравчинский. В книге “Русская грозовая туча” (1886 г.) он отмечал следующее: “Состав русского офицерства сильно отличается от того, что мы привыкли связывать с представлениями о военной касте. Наш офицер - прямая противоположность чопорному прусскому юнкеру, идеалу современного солдафона, который кичится своим мундиром, относится к муштровке солдат с серьёзностью совершающего богослужение священника. В России армейские офицеры - непритязательные люди, совершенно лишённые чувства кастового превосходства. Они не испытывают ни преданности, ни ненависти к существующему строю. Они не питают особой привязанности к своей профессии. Они становятся офицерами, как могли бы стать чиновниками или врачами, потому что в юном возрасте родители отдали их в военную, а не в гражданскую школу. И они остаются на навязанном им поприще, ибо надо где-то служить, чтобы обеспечить себя средствами на жизнь, а военная карьера, в конце концов, не хуже любой другой. Они делают всё, чтобы спокойно прожить жизнь, отдавая по возможности меньше времени и труда своим военным обязанностям. Разумеется, они жаждут повышения в звании, но предпочитают ожидать производства в следующий чин в домашних туфлях и в халате. Они не читают профессиональной литературы, и если по долгу службы подписались на военные журналы, то журналы эти годами у них лежат неразрезанными.

Если наши военные вообще что-либо читают, то, скорее, периодическую литературу. Военный “ура-патриотизм” совершенно чужд нашей офицерской среде. Если вы услышите, что офицер с энтузиазмом говорит о своей профессии или одержим страстью к муштре, то можно поручиться, что он болван. С такими офицерскими кадрами армия не способна предельно развивать свои агрессивные качества”. (С.М. Степняк-Кравчинский, «В лондонской эмиграции», М., “Наука”, 1968, с.29-30).

Но даже этот, пусть и непрофессиональный по духу, но всё же кадровый офицерский корпус русской армии, получивший систематическое военное образование, был почти полностью выбит за три года Первой мировой войны».

Не соглашусь с К. Колонтаевым, этот трусливый и аморфный офицерский корпус не был, к сожалению, выбит за три года Первой мировой, и это он передал свой дух кадровому офицерству Красной Армии, а та – Советской, а последняя – Российской. Но сначала о достоверности показаний этого свидетеля.

С. Кравчинский начинал свою карьеру как офицер-артиллерист Русской армии, правда, он еще в молодости связался с революционерами-народниками, тем не менее, он сам был человеком храбрым: в 70-х годах 19-го века он лично участвует в антитурецком восстании на Балканах, затем в крестьянском восстании в Италии, в 1878 году он кинжалом убивает шефа жандармов России Мезенцова. Мы видим, что это свидетель не только компетентный, но и не придурковатый пацифист, стремящийся обгадить воинскую службу. Однако по своим взглядам он сам являлся сугубо средним русским офицером.

Заметьте, он ведь действительно уверен, что офицер, который «с энтузиазмом говорит о своей профессии» является дураком, болваном. Это по-русски! Это только русский офицер уверен, что получать деньги за то, что не желаешь и не собираешься делать, - это честно. Кравчинскому даже в голову не приходит, что это крайняя степень подлости – ведь какому государству нужна неагрессивная армия, кому нужна беззубая собака? Если для тебя военная карьера не хуже любой другой, то ведь это бесчестно выбирать военную – иди и займись другой, той, в которой нужно работать, а не службу обозначать. С такими офицерами наша армия всегда «неагрессивна», поскольку офицеры трусливы и воевать не умеют, а от незнания военного дела боятся еще больше, поскольку знают, что любой противник обязательно побьет таких «профессионалов» как они. Ведь эти офицеры не дураки и хотя бы подспудно, но понимают, что единственное, на что они способны, – это грабить казну родного государства.

И посмотрите, с каким чванливым презрением Кравчинский, представитель офицерства – подлейшего слоя России – пишет о немецких офицерах – якобы «солдафонах», относящихся к службе, как к священнодействию. Между тем, то, что делали немецкие офицеры, называется «честным отношением к тому, за что получаешь деньги». Они ведь получали свою зарплату за подготовку для Германии храбрых и умелых солдат, за поиск решений, как этих солдат использовать в боях возможной войны, а посему честно эту работу исполняли – на полигонах гоняли солдат до седьмого пота, а потом еще столько же, после чего дома изучали по военному делу все, что можно изучить. И вот за это их искренне уважали отслужившие срочную службу немецкие солдаты, а благодаря им –и все немецкое общество.

Солдата не обманешь

Уважение – это выражение почтения, но уважение не зависит от того, кто хочет, чтобы его уважали, вернее, уважения нельзя добиться силой или хитростью. Заставить людей относиться к себе почтительно можно – внешне они будут почтительны. Но заставить себя уважать – нельзя!

Если кто не знает, то скажу, что добиться уважения подчиненных просто, поскольку для этого нужно практически только одно – честно относиться к своему делу. Обмануть подчиненных невозможно, обмануть можно начальника, во всяком случае, можно попробовать. Начальник – это театр одного критика, а подчиненные – это настоящий театр, и в нем твою хитрость могут не заметить 99 человек, но сотый заметит обязательно и уж от остальных не утаит. Если ты честно относишься к своему делу, то подчиненные тебе простят многое: они, к примеру, могут за твоей спиной посмеяться над твоими ошибками или неудачными выражениями мысли, но уважать они тебя будут безусловно. И, повторю, их не перехитришь! В подтверждение свой мысли дам два примера.

Недавно мне рассказали такой случай. В одной нашей небольшой стрелковой части командир взъелся на одного из офицеров, заподозрив, что тот его не уважает (что, скорее всего, так и было), и уже почти добился увольнения этого офицера из армии. Ну, сами посудите, как это терпеть – в этой части все до одного командира уважают, а этот офицеришка – нет! По счастливой случайности кадровики Министерства обороны проводили в части анкетирование всех военнослужащих, и, конечно, смышленый народ на вопросы о том, как им служится, на всякий случай написал, что с таким прекрасным командиром им и служится прекрасно. Но в анкете среди десятков разных прочих вопросов стоял и вопрос: «С кем бы из офицеров вы хотели пойти в разведку?» И почти вся часть вписала в анкету фамилию этого непочтительного офицера, и почти никто не вспомнил о командире, которого внешне все так уважали.

А вот такой же пример, но с немецкой стороны. Когда я прочел мемуары немецкого фельдмаршала Манштейна, то у меня осталось двойственное чувство. С одной стороны, он прекрасно описал суть полководческого мастерства, скажем, ясно обозначил цели оперативного искусства. Но с другой стороны, осталось убеждение, что этот человек лживый фат: у него нет ни малейшего сожаления о погибших под его командой солдатах, он не только не признает ни одной своей ошибки (а они явные), но чуть ли не открыто убеждает читателей, что это он самый лучший полководец той войны. Но это всего лишь мое мнение, а между тем я с Манштейном не служил и даже не знаком, хуже того, все немецкие мемуаристы и историки тоже на все лады расхваливают Манштейна, так что мне с моим мнением было как-то не уютно. Но вот, что я прочел в воспоминаниях немецкого офицера Бруно Винцера, служившего в 30-х годах прошлого века в батальоне Манштейна.

«Я уже говорил, что нашего командира батальона звали Эрих фон Манштейн. Он участвовал в первой мировой войне и был в чине обер-лейтенанта. Мы его уважали.

Когда он обходил строй или после смотра говорил с кем-нибудь из нас, глаза его светились почти отцовской добротой; а может, он умел придавать им такое выражение? Но иногда от него веяло каким-то странным холодком, который я не в состоянии объяснить. Манштейн был безупречно сложен и прекрасно сидел в седле. Нам импонировало, что в каждом походе он носил точно такую же каску, как и мы, солдаты. Это было непривычно, и мы были довольны, что он подвергает себя таким же испытаниям, какие выпадают на долю воинской части, ему подчиненной. Мы бы не упрекнули его, если бы он в качестве старого фронтовика носил и легкую фуражку.

Но что за этим скрывалось! Я вскоре случайно об этом узнал. Денщик Манштейна был по профессии портной. Поэтому у господина обер-лейтенанта одежда всегда была в порядке, а нам денщик за двадцать пфеннигов гладил брюки.

Придя по такому делу к этому денщику, я заметил каску обожаемого нами командира батальона. Шутки ради или из озорства я вздумал надеть эту каску, но чуть не выронил ее в испуге из рук. Она была сделана из папье-маше, легка, как перышко, но выкрашена под цвет настоящей каски.

Я был глубоко разочарован. Когда у нас на солнцепеке прямо-таки плавились мозги под касками, головной убор господина фон Манштейна служил ему защитой от зноя, подобно тропическому шлему.

Теперь я, впрочем, отдаю себе отчет, что впоследствии еще не раз наблюдал такое обращение с людьми, когда ласковая отеческая усмешка сочеталась с неописуемой холодность. Эта черта была присуща иным генералам, когда они посылали на задание, из которого, безусловно, никто не возвратится или вернутся только немногие.

А в тот день я положил каску обратно на стул и тихо ушел, унося свои выглаженные брюки. В душе у меня возникла какая-то трещина, но, к сожалению, небольшая. Тем не менее, я пробормотал про себя: «Даже каска ненастоящая».

Как видите, перед подчиненными можно хитрить, но в конце концов, забудешь каску в шкаф положить, и их уважение на этом закончится.

Надо также сказать, что уважение к военным, в отличие от других профессий, базируется, кроме прочего, и на очень мощном основании – на романтике войны. В любом деле требуются ум, работоспособность и честность, но ни в одном их не требуется столько, сколько их нужно солдату во время войны, кроме того, ему нужна еще и храбрость. Это сочетание, редкое для любой другой профессии, безусловно, заставляет относиться к военным с особым уважением. Но, повторю, это только в том случае, если они действительно честные солдаты. Если же они бесчестны, то им не надо сетовать, что избыток романтического уважения быстро превратится в избыток практического презрения, как бы ни славили армию газеты и телевидение.

Однако пока оставим эту тему и займемся другой – не тем, как немцы и русские смотрели на своих офицеров, а как сами офицеры смотрели на себя и на своих солдат, и как солдаты смотрели на них и на себя. Начнем несколько издалека.

Разбой

Исторически все армии создавались для разбоя, правда, в последние столетия это как-то не афишируется, поскольку в мире были силы этому противостоять. Но вот не стало СССР, и вы посмотрите на США – это же бандиты несравненной наглости, но с видом гимназистки.

Раньше, в старые времена, разбоя не стеснялись, не стеснялись его и наши предки, это уже потом, после татаро-монголов, стало «не до жиру, быть бы живу», а до них и русские были как все. С историком Бушковым не во всем согласишься, но его напор не может не вызвать одобрения, поэтому в качестве примера я дам его рассуждения на эту тему.

«Сейчас, когда вновь поднялся страшный шум вокруг «проблемы реституции перемещенных культурных ценностей» (означающей, что Россия должна передать Германии свои законные трофеи в обмен на ядреный шиш с германской стороны), поневоле вспоминается анекдотическая, но невымышленная история, связанная с „церковными вратами". В Новгороде, в соборе святой Софии, до сих пор радуют глаз старинные литые двери, изготовленные в Западной Европе, в веке, кажется, десятом. История их весьма примечательна — на фоне воплей о реституции...

Однажды древние новгородцы собрались в Швецию по совершенно житейским делам – нужно было немного пограбить шведскую столицу Сигтуну. Такие уж тогда были обычаи: когда обитатели какой-нибудь страны замечали, что немного поиздержались, они со спокойной совестью отправлялись грабить ближних или дальних соседей. Сами ограбленные, подсчитав синяки и убытки, долго не горевали, в свою очередь начиная поглядывать по сторонам в поисках слабого соседа, к которому стоило бы наведаться в гости. Словом, такое поведение считалось вполне светским, я бы сказал, комильфотным. Стало уже хрестоматийным упоминание о некоем французском бароне, который построил замок близ Парижа и нахально грабил королевские обозы. Бывали случаи и похлеще: скажем, в августе 1248 г. два немецких рыцаря, Пильгерин и Вейнольт, заявились в гости к своему знакомому, рыцарю и поэту Ульриху фон Лихтенштейну, однако вместо дружеского застолья разграбили драгоценности хозяйки дома, а самого Ульриха уволокли с собой и больше года держали в подвале, пока не получили выкуп...

Вернемся к новгородцам. Итак, они прихватили побольше пустых мешков, сели на крутобокие ладьи и поплыли в Швецию. Но где-то на полпути встретились с ладьями эстов (предков древних эстонцев), каковые не без самодовольства сообщили, что новгородцы старались зря и могут поворачивать оглобли — ибо они, эсты, как раз и плывут из Сигтуны, где грабить уже совершенно нечего, и вообще Сигтуна, откровенно говоря, давно уже догорает...

Новгородцы, как любой на их месте, прежестоко оскорбились – готовились, предвкушали, ладьи конопатили, топоры точили, мешки запасали! – и, недолго думая, предложили эстам поделиться награбленным.

Теперь уже оскорбились эсты, усмотрев в столь наглом требовании извечную тягу русских к халяве. И заявили нечто вроде: в конце-то концов, все добро они честно награбили, трудясь в поте лица. Разграбить и сжечь шведскую столицу — это вам не на гуслях тренькать у себя в Новгороде, былины про Садко распевая! Если хотите разбогатеть – плывите дальше и сами кого-нибудь ограбьте, как приличным людям и полагается! Мигранты, мать вашу...

«Ах так, чудь белоглазая?! — взревели новгородцы некормлеными ведмедями.— Ну, тогда все отымем!»

Неизвестно, насколько этот диалог соответствовал истине, зато достоверно известно другое: последовало морское сражение, в результате которого эстов чувствительно потрепали и отобрали у них кучу добра, в том числе и вышеупомянутые врата, которые торжественно установили в Новгороде (в конце-то концов, утешали свою совесть, должно быть, новгородцы, эсты все равно язычники, и церковные двери им ни к чему).

По логике отечественных либералов данные двери, надо полагать, следует вернуть Швеции. Реституировать, извините за выражение. Однако есть небольшая загвоздка. Врата эти шведы самым беззастенчивым образом сперли в германских землях, когда подожгли и ограбили то ли Аахен, то ли Бремен. Так кому же прикажете возвращать произведение искусства — Германии, Швеции или Эстонии? Пожалуй, гораздо проще будет оставить все как есть. Занеся «реституцию» в разряд неприличных слов. А нынешние немцы, требующие вернуть им «награбленное», право же, чрезвычайно напоминают итальянцев, которые в свое время зело сокрушались и ругали наполеоновских грабителей, безжалостно уволокших во Францию четверку бронзовых коней, столетиями украшавших венецианскую площадь святого Марка. При этом итальянцы как-то упускали немаловажную деталь: кони эти некогда украшали Константинополь, откуда их и сперли итальянские рыцари, принимавшие участие в разграблении города в 1206 г…»

На Западе иметь целью войны разбой, ничего не мешало, более того, из-за любви Запада к «правовым государствам» военный разбой был быстро узаконен и действовал, надо думать, чуть ли не до 20-го века. Вот, скажем, как это дело обстояло в Великобритании.

«Здесь, по-видимому, следует сказать, что в английском флоте захват в сражении «призов», то есть вражеских судов и товаров, всячески поощрялся. В Адмиралтействе существовал специальный отдел, ведавший призами. Особенно радовал Адмиралтейство захват вражеских судов. Он составлял важный и наиболее дешевый источник пополнения британского флота. Ведь на постройку нового корабля требовались долгие годы и очень большие деньги. А ремонт захваченного в бою судна противника мог быть осуществлен за несколько месяцев при куда меньших материальных затратах. Кроме того, нередко англичанам удавалось захватить неприятельские корабли, перевозившие золото из колоний в метрополию. За такими кораблями охотились и очень упорно. Когда приз доставлялся в Портсмут или другой английский порт, туда прибывал уполномоченный Адмиралтейства для установления его стоимости. В Лондоне тщательно изучали относящиеся к делу материалы и устанавливали призовую сумму. Большая часть призовых денег распределялась среди экипажа судна, захватившего приз, - от рядового матроса до капитана, но, разумеется, не поровну, а в соответствии с их положением.

Призовыми деньгами привлекали матросов при вербовке во флот. В городах вывешивались плакаты такого, например, содержания: «Требуются три 1-й статьи или неморяки для службы на корабле его величества «Лайвели». Те, кто поступит на эту службу, будут направлены на захват богатых испанских галеонов и впоследствии возвратятся окруженные почетом и нагруженные деньгами; они проведут остаток своих дней в мире и богатстве». И действительно, матрос, которому повезет, мог в течение часа заработать призовыми деньгами больше, чем за всю жизнь, трудясь на берегу. Везло, разумеется, лишь немногим. И тем не менее соблазн был очень велик.

Самым богатым призом, захваченным англичанами в XVIII столетии, оказался груженный золотом испанский корабль «Гермионо». Он шел из Лимы (Перу) в Кадис и был взят в 1762 году. Приз оценивался более чем в полмиллиона фунтов стерлингов. Из этой суммы английский адмирал получил примерно 6500 фунтов стерлингов, офицеры, естественно, меньше – соответственно рангу, матросы – еще меньше. И все же на долю каждого матроса и морского пехотинца пришлось по 485 фунтов стерлингов. По тем временам это были очень большие деньги: как уже говорилось, матрос 1-й статьи получал тогда 25 шиллингов в месяц. Такие случаи сильно действовали на воображение моряков, они самоотверженно гонялись за призами и, не задумываясь об опасности, лезли на абордаж. Не составляло секрета, что многие адмиралы и капитаны, особенно если они находились в районе военных операций, приобретали значительные состояния из призовых денег. Что касается Нельсона, то его отец и члены семьи в Барнэм-Торпе вздохнули свободнее, когда он стал посылать им призовые деньги, добытые в Вест-Индии».

Для справки: фунт стерлингов – это английский фунт серебра, т.е. 0,454 кг, шиллинг – 1/20 фунта.

Русские цари и императоры тоже не были дураками и прекрасно понимали, что добыча хорошо стимулирует если не храбрость, то солдат, но все цари, как правило, были истинно, а порою и истово (Иван Грозный, к примеру) верующие люди, и им, во-первых, не хотелось брать грех на душу и превращать русскую армию в разбойников, во-вторых, подавляющее количество войн велось за безопасность своих границ – безопасность живущих у границ подданных России. Буйных соседей следовало наказывать за набеги на Россию и этим отвращать от набегов, а британские алчность и жестокость могли бы только озлобить соседей и вызвать у них чувство мести. Потом, так или иначе, но многих соседей приходилось просто включать в число подданных империи, чтобы защититься от них, и в связи с этим также не имело смысла чрезмерно их обижать. Как бы то ни было, но вы вряд ли вспомните в русской истории кого-либо, кто бы разбогател от военной добычи, хотя, как вы знаете, у России достаточно было и вполне удачных войн.

Уже Петр I в «Артикуле воинском» начинает главу XIV «О взятии городов, крепостей, добычей и пленных» ограничением объектов грабежа даже после штурма.

«Арт. 104. Когда город или крепость штурмом взяты будут, тогда никто да не дерзает, хотя вышняго или нижняго чина, церкви, школы или иные духовные домы, шпитали без позволения и указу грабить или разбивать, разве что гарнизоны или граждане в оном сдачею медлить и великий вред чинить будут. Кто против сего преступит, оный накажется яко разбойник, а именно: лишен будет живота.

Арт. 105. Такожде имеет женский пол, младенцы, священники и старые люди пощажены быть, и отнюдь не убиты, ниже обижены (разве что инако от фельдмаршала приказано будет) под смертною казнию.

Толк. Ибо оные или невозможности своей или чина своего ради никакова ружья не имеют при себе, и тако сие чести получить не можно, оных убить, которые оборонитися не могут».

В понимании русского, добыча не должна быть грехом, и Петр уже в начале 18-го века страхом смерти запрещает грабить церкви, а англо-французы и через полтора столетия, взяв Севастополь, не только разграбили все церкви, но не постеснялись вскрыть могилы адмиралов Лазарева, Нахимова и Корнилов, чтобы сорвать с их мундиров золотые эполеты. Что с них возьмешь – цивилизованная Европа! Понимает толк в грабежах.

Лет через 50 после петровского «Артикула воинского» А.В. Суворов, подстраиваясь под солдатский язык, растолковывает в своей «Науке побеждать», как солдату следует себя вести в этом вопросе.

«Обывателя не обижай, он нас поит и кормит; солдат не разбойник. Святая добычь! Возьми лагерь, все ваше. Возьми крепость, все ваше. В Измаиле, кроме иного, делили золото и серебро пригоршнями. Так и во многих местах — без приказу отнюдь не ходи на добыч!

…Штурм. Ломи через засеки, бросай плетни чрез волчьи ямы, быстро беги, прыгай чрез полисады, бросай фашины, спускайся в ров, ставь лестницы. Стрелки очищай колонны, стреляй по головам. Колонны лети чрез стену на вал, скалывай, на валу вытягивай линию, караул к пороховым погребам, отворяй вороты коннице. Неприятель бежит в город! Его пушки обороти по нем, стреляй сильно в улицы, бомбардируй живо. Недосуг за этим ходить. Приказ: спускайся в город, режь неприятеля на улицах. Конница, руби. В домы не ходи. Бей на площадях. Штурмуй, где неприятель засел. Занимай площадь, ставь гауптвахт, расставляй вмиг пикеты к воротам, погребам, магазинам. Неприятель сдался? — Пощади! Стена занята? — На добычь!»

Суворов для лучшего запоминания этих правил солдатами писал их телеграфным стилем – только итоговые положения без объяснений. А суть этих положений проста.

Добыча – стимул, но она не должна мешать управлению войсками: «…без приказу отнюдь не ходи на добычь!» Этим грешили все, но особенно казаки, которые могли прекратить преследовать противника, если на пути попадалось что-то, что можно было пограбить.

Второе. Грабить можно только того, кто не сдается, сдавшихся – нельзя: «Неприятель сдался? – Пощади!» И только если город приходится брать штурмом, то тогда его разрешено и грабить: «Стена занята? – На добычь!»

А мирных жителей селений, мимо которых проходят русские войска, грабить вообще нельзя («обывателя не обижай»). Здесь тоже военная целесообразность – у обывателя покупались фураж и продовольствие («он нас кормит и поит») и, если начать обывателя грабить, то он сбежит, и армия будет голодной.

Но характерно другое. Русская армия, как и прочие, состояла из солдат и офицеров, включая генералов и самого Суворова. Между тем, Суворов не пишет, что если взять лагерь или крепость, то все будет «наше», Суворов пишет «все ваше», то есть вся добыча принадлежит только солдатам. Иными словами, когда «в Измаиле, кроме иного, золото и серебро пригорошнями делили», то ни офицеры, ни генералы свои пригорошни не подставляли.

И в этом резкое отличие русской армии от остальных (скажем, того же британского флота), в которых добыча доставалась и офицерам с генералами. А за что офицеру добыча? У него большое жалование от царя, у него имение, у него крепостные. Какая еще добыча?

Если вы помните, то в фильме «Петр Первый» есть характерный и, видимо, точный эпизод. Будущая русская императрица Екатерина I, в девичестве Марта Скавронская, была трофеем русских солдат, взявших под командованием фельдмаршала Шереметева шведскую крепость Мариенбург. Досталась Скавронская простому драгуну, но понравилась Шереметеву и тот приказал привести ее к себе. Но это с его стороны было грабежом драгуна, честно добывшего свой трофей, и Шереметев отсылает драгуну рубль, то есть формально покупает Марту у своего солдата.

Эту особенность русской армии следует учесть – у русских офицеров, в отличие от западных, с петровских, а может, еще и с допетровских времен не было прямого материального стимула к победе. Русские офицеры за победу тоже награждались, но не самой победой, не добычей, не Делом, а начальством, а это уже не то. Начальство, конечно, старалось, но люди есть люди: имеющий заслуги мог награду и не получить, а какой-либо хмырь, умеющий обольстить начальство, мог получить огромную награду ни за что. Скажем, Екатерине II не откажешь в том, что она русская императрица и действительно «великая», но ведь приближала к себе и награждала не только великих деятелей Орловых, Потемкина или Завадовского, но и откровенных ничтожеств, типа Зубова, сумевших пролезть к ней в фавориты. А эта нестойкость начальства перед льстивыми негодяями обесценивал боевые награды: зачем было честно рисковать жизнью, если ту же награду можно было получить хитростью или подлостью?

Нельзя сказать, что добыча и трофеи имеют определяющее значение, особенно сегодня, но надо иметь в виду, что традиции – это база законов, традиции складываются веками, и чтобы их отменить, одной бумажки мало. К началу 20-го века и в немецкой, и в русской армиях грабеж был официально запрещен, но куда денешь столетия традиций, по которым немецкий офицер знал, что его материальное благополучие зависит от его боевых побед, а русский знал, что его материальное благополучие зависит от того, как он услужит начальству?

Закончив эту тему, отвлекусь. После победы в Великой отечественной войне особенно отличились в грабеже Германии советские офицеры и генералы. Они грабили непропорционально много в силу своих возможностей вывезти добычу. Эта добыча Красной Армии была ее законной добычей, и пусть немцы не ноют – нечего было войну начинать. Но советские офицеры и генералы не имели на нее права! Они получали высокую зарплату, а на фронте – вдвое. Это солдаты дрались бесплатно, и добыча принадлежала им и вдовам павших. Те советские маршалы и генералы, которые вывозили награбленное машинами и вагонами, - это подонки. Немецкими генералами они не стали, а русскими перестали быть. Их алчность – это показатель их деградации и как офицеров, и как людей.

Я как-то долго не видел ничего предосудительного в трофеях, но в 70-х меня заставил задуматься ученый-металлург Кадарметов (запамятовал его татарские имя-отчество, а книг по старой специальности под рукой нет). Он провоевал войну артиллеристом, мы как-то беседовали с ним о фронте, о сложности ведения огня шрапнелью, и я спросил его о трофеях. Он как-то жестко мне ответил, что и любовниц на фронте не имел, и иголки в Германии не взял. «Вернее, - сказал он, - в одном разгромленном конструкторском бюро в Германии я взял логарифмическую линейку и инженерный справочник Хьютте». Да, порою не знаешь, где можно наткнуться на настоящего русского офицера, но они все же были и, я полагаю, есть.

Атаманы

А теперь момент, рассмотрение которого я начну издалека.

Нам, русским, как-то совершенно понятно, что представляет из себя организация, описываемая словом «банда». Словари иностранных слов относят его к итальянскому языку, в котором, помимо понятного нам значения, оно имеет и значение «отряд». Между тем, разговорная латынь была заменена романскими языками в 9-м веке, Византия (Восточная Римская империя) берет начало в 4-м веке, скифское государство уничтожено готами в 3-м веке. Так вот, византийская регулярная кавалерия организационно делилась на «меры» (2-3 тысячи человек), «тагмы» (200-400 всадников), а тагмы делились на две «банды,». Причем древние историки, скажем, Псевдомаврикий, пишут, что это «скифская» организация кавалерии. Считается, что слово «банда» происходит от слова «бандон» - знамя. Действительно, знаменщик банды назывался «бандофором», однако командир банды имел название «комес» или «трибун», т.е. его должность со словом «банда» уже не связана. Отсюда вряд ли кто осудит меня за предположение, что слово «банда» позаимствовано римлянами у скифов или аланов вместе с организацией кавалерии. Особого значения для нас это не имеет, но я хотел бы обратить внимание, что слово «банда» Европой употребляется очень давно и это слово с древности жестко связано с понятием «вооруженный отряд», а, повторю, целью таких отрядов многие тысячелетия был грабеж.

Более существенно другое – организационно-военный смысл такого отряда. В бою всадниками в количестве 100-200 человек еще можно управлять голосом, т.е. банда – это тот максимум бойцов, которым в бою способен командовать один человек. В бою банда могла рассыпаться на одиночных бойцов или ее мог рассеять противник, для своего спасения кавалеристы должны были как можно быстрее собраться вместе. Для этого банда имела особое снаряжение – знамя. В данном случае его лучше назвать более точным русским словом – «стяг». Стяг – это то, к чему стягиваются, и находится стяг возле командира, чтобы тому было удобнее командовать – чтобы его голос был слышен всем воинам его банды, стягивающимся к знамени.

Таким образом, изначальная суть тех, кто впоследствии получил название офицеров, - это тот самый маленький командир, который имел возможность командовать, полагаясь на свое видение боя. Были и командиры более мелких подразделений, на которые делилась банда, скажем, у византийцев ими командовали гекатонтархи, пентархи, тетрархи, но эти подразделения не имели своего знамени, а их командиры были помощниками командира банды, да и то – только на время боя.

Теперь, если я спрошу более-менее старших читателей, как по-русски называется командир банды, они мне ответят: «Атаман». И это действительно так, хотя в этом вопросе может сбить с толку более поздняя военная организация казаков, у которых атаман и, тем более, гетман – это уже генералы. На самом деле, еще до казаков, атаманом был самый первый самостоятельный командир. Вот теперь давайте оценим разницу между тем, кого мы уже давно называем офицерами и атаманами. Эту разницу необходимо отметить обязательно, чтобы понять, что именно имел в виду Манштейн, когда, описывая румынских офицеров, написал: «Что касается заботы офицеров о солдатах, то здесь явно недоставало «прусской школы».

Принципиальная разница

Офицер – это тот, кому начальство (царь) ставит боевую задачу и дает для ее исполнения солдат, а атаман – это тот, кого солдаты выбирают своим командиром, и в духе атамана самому ставить себе и банде боевую задачу, самому искать добычу. В этой разнице скрыто очень многое.

Начнем с вопроса – кого начальство назначит офицером, командиром? Ответ один – того, кто начальству нравится, т.е., если начальство боевое, то ему будут нравиться боевые офицеры, а если начальство мечтает тихо до пенсии дожить, то ему будут нравиться офицеры, которые не будут своим чрезмерным энтузиазмом подчеркивать дряхлость и боевую неспособность самого начальства. Но боевое начальство вырастает из боевых офицеров, а если годами вести кадровую политику так, чтобы офицеры были смирные и боялись начальства, то со временем и все начальство будет таким, и все офицерство под ним тоже будет смирным.

В этом, собственно, кроется объяснение, почему накануне войны ни Красная Армия, ни армия США не распознали в своих рядах тех, кто в войне принес славу этим армиям. Да и в немецкой армии множество полководцев выдвинула война, а не начальство.

А теперь вопрос – кого выдвинут себе в атаманы сами бандиты? Смирного, покорного? А какую добычу они с ним добудут?

Зайдем с другой стороны. Кем являются солдаты для офицера? Пушечным мясом, которое батюшка-царь или начальство дали ему для боя. Ну, погибнут они, ну и что? Батюшка-царь еще пришлет, если, конечно, сможешь доказать ему, что ты в их гибели не виноват. Оцените с этой позиции поведение офицеров Красной Армии в окружении:: даже если они и не собирались сдаваться в плен, то все равно бросали солдат, чтобы те не мешали им скрытно перейти линию фронта (ведь с солдатами надо прорываться – воевать). Офицеры Красной Армии бросали солдат, поскольку имели офицерский менталитет: главное – это свою шкуру спасти, а новых солдат под твою команду начальство уж предоставит.

У атамана мировоззрение иное – бандиты выбирают его для добычи, а мертвым бандитам она не нужна, следовательно, и он не нужен банде, если не способен добыть победу с малыми потерями. Конечно, в первую очередь на него так смотрит банда, но, соответственно, и он обязан на себя смотреть только так. Атаман не мыслит себя без своей банды, без банды он ничто. Посему и немецкие офицеры не бросали немецких солдат ни в каких случаях – их не только не поняли бы солдаты, коллеги-офицеры и начальство, они бы не поняли сами себя.

Вот тут у многих возникнет вопрос – почему я немецких офицеров идентифицирую с атаманами? Ведь атаман – это чисто русская, казачья должность. Это не так, в праславянском языке не было слов, начинающихся на букву «а», все слова на эту букву привнесены в наш язык позже из других языков вместе с теми понятиями, которые они описывали в родных языка. И слова «атаман» и «гетман» внесены в наш язык из немецкого языка; это видоизмененное слово «гауптман» - командир подразделения, численностью 100-200 человек, т.е. численностью в византийскую банду. Позже подразделение такой численности у нас стали называть ротой, а у немцев осталось название «компания», т.е. что-то вроде добровольного сообщества. Казачество, организуя свои шайки на подобие немецких разбойных компаний, переняло от немцев и то, кто должен возглавить шайку, вместе с названием его должности – атаман.

Выборность

Тут может последовать возражение: атаман – должность выборная, но ведь и у немцев, как и у нас, офицеры назначаются начальством. Откуда же у немецких офицеров мог быть атаманский менталитет? Во-первых (мы это рассмотрим ниже), немецкий офицер назначается на должность совершенно не так, как русский, и тем более советский, во-вторых, надо вспомнить, кем были наши страны 3-4 века назад. Россия и тогда уже была централизованным государством с царем во главе, а Германия представляла собой несколько сот всяких графств, княжеств и баронств, в которых часто сам барон и был единственным воином. Прототипом немецкого офицера был барон, собравшийся куда-нибудь сходить и кого-нибудь ограбить. Своих крепостных крестьян было неразумно делать солдатами – тогда в случае неуспеха еще и с голоду подохнешь. И такой барон собирал себе банду из добровольцев, таких же, как он. И выборы этого барона атаманом осуществлялись тем, что бандиты-добровольцы становились под его знамя.

У нас это плохо понимают, у нас в умах факт выборов связан с выдвижением кандидатов и голосованием за них. Но это всего лишь одна форма свободного волеизъявления. Между прочим, именно так (выдвижением и голосованием) выбирали себе атамана казаки, но уже артельщика русская артель избирала, скажем так, «по-немецки».

Когда наступала осень и мужикам требовалось заняться сезонной работой, скажем, лесоповалом, они собирались в артели и избирали артельщика. Делали это так. Среди них были мужики, способные исполнять эти обязанности или уже исполнявшие их. Эти мужики объявляли, что они согласны стать артельщиками, и теперь к ним в артели записывались желающие. Кому не нравился этот артельщик, мог пойти к другому. Между прочим, артельщик обладал огромной властью, к примеру, по его приказу артель жестоко избивала любого члена артели, осмелившегося не выполнить распоряжение артельщика.

Точно так же формировали свои войска (свои банды) и немецкие бароны, впрочем, их так в Европе формировали все короли и князья. Но это и есть самые настоящие свободные выборы. Правда, чем крупнее государство, чем сильнее король, тем выбор атамана – того, под кем служишь, - хуже ощущается и осознается. Ведь присягу даешь королю, а служишь не непосредственно под ним, а под тем, кого король укажет. А у немцев, с их огромным количеством карликовых монархий (их в начале 19-го века было больше сотни) этот дух выборности атамана осознавался очень долго и теми, кто вступал к ним в компанию, и самими гауптманами. Вот немцам и удалось сохранить этот дух до 20-го века.

А у нас все было по-другому. Уже очень давно сначала великие князья, затем цари и императоры России были отцами народа. Одни это понимали, другие нет, но статус их в народе был именно таков. Однако народом считался, повторюсь, только собственно народ – крестьяне, купцы, священники. Дворяне народом не считались, и царь был не их отцом, а их хозяином, а они – его слугами. Официальное именование себя при обращении к царю было «сирота», если письмо царю писал, к примеру, крестьянин, и «холоп», если письмо писал дворянин.

Так и разошлись мировоззрения русских и немецких офицеров: в немецком понимании офицер – это атаман, а в русском понимании – холоп.

Немецкий офицер видел в себе лучшего воина банды, а русский – лучшего слугу начальству.

Последствия

Найдутся и те, кто скажут мне, что все это чепуха, не имеющая значения, что если такое и было, то было давно, и в наше время массовых армий это мировоззрение офицеров уравнялось во всех странах и никакого влияния на войну не оказывало. Как сказать! Вот давайте в качестве примера рассмотрим точки зрения советского и немецкого офицера на то, кто такой офицер.

В воспоминаниях маршала И.Х. Баграмяна, которые, повторю, в целом мне нравятся своей военной осмысленностью, меня покоробило такое предложение: «Части 31-го стрелкового корпуса генерала Н.В. Калинина попытались расчистить дорогу Военному совету и штабу (5-й армии – Ю.М.) , но на реке Удай не смогли преодолеть сильную оборону 4-й немецкой танковой дивизии». Кем, в понимании Баграмяна, являются Военные совет и штаб 5-й армии? Это цацы, которым воевать не надо, а их надо обязательно спасать. Баграмяну даже в голову не приходит, что если спасать, то спасать надо было не Военный совет и штаб, а 5-ю армию в целом, и в ее составе эти самые «части 31-го стрелкового корпуса». А кем, в понимании Баграмяна, являются эти самые «части»? Это быдло, которое обязано было сдохнуть, чтобы цацы могли спасти свои шкуры.

А вот эпизод из воспоминаний немецкого обер-лейтенанта Отто Кариусаа. Командир его роты фон Шиллер был трусом, и в результате произошел такой инцидент (выделено мною):

«Существовал приказ о том, что все при обстреле должны бежать в подвал дома. Этот приказ был совершенно оправдан, что подтвердил случай, когда русский снаряд упал с недолетом. Унтер-офицер из ремонтного взвода и ротный писарь были убиты осколками, когда направлялись в убежище, но не успели вовремя. Следовательно, предосторожность была совершенно необходима.

Однако фельдфебелей, которые спали в другой комна­те, по соседству с нами, коробило, что командир всегда первым прыгал в подвал через дыру в полу, хотя такой спешки и не требовалось. Кроме того, в соответствии с воинской традицией командир должен думать о личной безопасности в последнюю очередь. Ротный связист, фельдфебель Шотрофф, в других случаях спокойный, на­дежный человек и образцовый солдат, сорвался, оскорбил фон Шиллера. Дошло и чуть ли не до рукоприкладства. Фельдфебель был взят под стражу как бунтовщик.

Фон Шиллер настаивал, чтобы я немедленно пошел с ним в военный трибунал. Нам в любом случае нужно было идти на совещание к командиру танкового полка дивизии «Великая Германия» полковнику графу Штрахвицу. По дороге я призвал фон Шиллера не портить жизнь такому надежному солдату, как Шотрофф.

В конце концов, я добился того, что он заколебался. Наверное, сообразил, что в трибунале придется говорить вещи, которые будут неприятны ему самому. Как бы то ни было, к моему огромному облегчению, он повернулся ко мне и сказал:

— Ладно, Отто, я все это обдумал. Ради тебя лично накажу Шотроффа за безобразное поведение. Посажу под арест, а потом возьму с собой на боевые действия.

…Последнее наказание было вдвойне фальшивым психологически. Назначение во фронтовые подразделения не могло быть карой, а только долгом каждого из нас. Оно требовалось от всех нас, как само собой разумеющееся».

Оба мемуариста писали воспоминания много лет спустя после войны, и у них было время все обдумать. И даже при этом в понимании советского маршала командиры должны спасаться в первую очередь, а в понимании немецкого обер-лейтенанта – в последнюю. Если вы вспомните прочитанное выше, то в понимании генерала Гордова посылка на фронт – это наказание, а в понимании немецкого офицера – это долг.

Так что есть разница в том, кем являются офицеры твоей армии по своему мировоззрению, по взгляду на себя: атаманом (лучшим воином) или всего лишь «слугой царю и отцом солдатам». Последнее тоже звучит неплохо, но в бою оказывается, что из этих слуг далеко не все рождаются хватами, и далеко не все являются отцами солдатам. Впрочем, как вы выше прочли, и не все немецкие офицеры были атаманами. Но мы же говорим о среднем офицере.

Конкуренция

Рассмотрим теперь эту разницу с еще одной стороны. По русскому образцу мыслей все дворяне обязаны были служить, если дворянин не хотел служить, то лишался и поместья, и дворянского статуса. Так длилось до Петра III, который освободил дворян от службы, но это длилось достаточно долго, чтобы у большой части русских дворян выработался взгляд на службу, как на обузу, которую приходится отбывать. В в первую очередь, конечно, у тех дворян, кто к воинской службе не имел ни малейшего призвания или не имел никаких морально-волевых качеств. Получалось так: дурак ты или трус, а царь тебе службу все равно предоставит.

У немцев при их диком дроблении на мелкие «государства» был, во-первых, переизбыток дворян, во-вторых, служба не была обязательной. И, наконец, у них было майоратное право (делиться дальше им было уже некуда), то есть все наследство доставалось только старшему сыну, а остальные сами должны были найти себе место в жизни. Поэтому мало того, что карьеру в армии мечтали сделать в основном те, кто к войне был морально готов, но и конкуренция была велика: королям и князьям, принимающим на службу кандидатов в офицеры или предлагающих свои услуги офицеров, было из кого выбирать. Волей-неволей у немецких офицеров выработалось очень строгое отношение к себе лично: малейшее подозрение в трусости или в нерадивости лишало его возможности получить должность.

Русский офицер, отбывающий службу, мог спрятаться в толпу других офицеров – авось они в бой пойдут, а потом будем вместе кричать: «Мы победили!». Это, к сожалению так, и не буду тыкать пальцем только в Красную, Советскую или нынешнюю Российскую армии. Вот строки из работы «О скудости и богатстве», написанной видным российским экономистом петровских времен Иваном Посошковым более 300 лет назад – в 1701 году.

«Истинно, государь, я видал, что иной дворянин и зарядить пищали не умеет, а не то, что ему стрелить по цели хорошенько. И такие, государь, многочисленные полки к чему применить? Истинно, государь, еще и страшно мне рещи, а инако нельзя применить, что не к скоту; и егда, бывало, убьют татаринов дву или трех, то все смотрят на них, дивуютца и ставят себе то в удачу; а своих хотя человек сотню положили, то ни во что не вменяют.

Истинно, государь, слыхал я от достоверных и не от голых дворян, что попечения о том не имеют, чтоб неприятеля убить; о том лишь печется, как бы домой быть; а о том еще молятся и богу, чтоб и рану нажить легкую, чтоб не гораздо от нее поболеть, а от великого государя пожаловану б за нее быть; и на службе того и смотрят, чтоб где во время бою за кустом притулиться; а иные такие прокураты живут, что и целыми ротами притулятся в лес или в долу, да того и смотрят, как пойдут ратные люди с бою, и они такожде будто с бою в табор приедут.

А то я у многих дворян слыхал: «Дай де бог великому государю служить, и сабли из ножен не вынимать». И по таким же словам и по всем их поступкам не воины они! Лучши им дома сидеть, а то нечего и славы чинить, что на службу ходить».

Для немецких офицеров такое поведение исключалось – их рассматривали не в толпе, а индивидуально, и каждый из них обязан был стать храбрым и честным военным специалистом.

Ценность солдата

Но и это не все. Повторю, немецкие монархи солдат на службу не призывали – они их покупали – нанимали. Прусский король Фридрих II был, пожалуй, наиболее могущественным из германских монархов, но и он старался нанять солдат не из своих подданных, а в других государствах. В Европе считалось, что нанять солдат выгоднее, чем использовать своих налогоплательщиков. У немцев солдат стоил денег.

А в России даже у царей отношение к солдату было как к чему-то не имеющему особой ценности – ну погибнет лишняя тысяча, ну и что? Дополнительный набор объявят, и потеря собственно человеческого материала компенсируется. Конечно, будучи христианами, цари никаких потерь не желали, но как за ними уследить? Скажем, где-то в Оренбурге случились от болезней большие потери солдат, но кто виноват – офицеры или это объективное несчастье? Ведь даже до не очень далекого Оренбурга полгода добираться. А немецкие монархи из окна спальни все свое войско могли осматривать каждый день, и у них в армии нерадивым офицерам делать было нечего.

Соответственно, века выработали у немецких офицеров мировоззрение бережно относиться к солдату (умрет, где денег возьмешь нового купить?)и одновременно старательно обучать его бою. Ограниченный ресурс солдат требовал от немцев непрерывно думать, как солдата подготовить и какую тактику боя использовать, чтобы добиться победы с небольшими силами. В результате с чисто индивидуальной точки зрения немцы много веков были лучшими офицерами Европы и очень ценились во всех странах.

Одна банда

Выше я приводил воспоминания А.В. Невского, присутствовавшего при сдаче гарнизона Кенигсберга в 1945 году и удивившегося, что при разделении пленных немецких солдат и офицеров и те, и другие целовались и плакали. Просто бережным отношением офицеров к солдатам такие чувства объяснить трудно, тут нечто большее – это дух банды, это следствие того, что офицеры чувствовали себя атаманами, а солдаты видели в них атаманов. Этот дух создавал единение в немецких подразделениях и частях, создавал чувство единой семьи, чувство, что твои сослуживцы – это «комарады», посему, думаю, что переводить это слово на русский язык словом «товарищ» будет не точно – слишком слабо. Судя по воспоминаниям, немецкие офицеры никогда не сюсюкали с солдатами, а были жесткими и требовательными, но их требовательность не превосходила требовательности отца, любовь которого к детям определяется заботой об их будущем и о будущем всей семьи – всей банды.

Чтобы предметно понять, о чем речь, приведу пример из неожиданного источника – из книги Я. Гашека «Похождение бравого солдата Швейка». Гашек описывает австрийскую армию Первой мировой войны, в которой тон задавали немецкоязычные офицеры, Гашек описывает ее пародийно и гротескно, но поскольку он в этой армии сам служил и знал ее не понаслышке, то даже сатирические моменты в этой книге либо правдивы, либо являются весьма правдоподобным вымыслом – тем, что действительно могло быть на самом деле. В данном эпизоде батальон, в котором над солдатами издевались молодые придурковатые кадеты и прапорщики, принимает немец – майор Венцель. Вскоре выясняется, что майор, хотя и требователен к солдатам, но в то же время никому не дает их обижать и наказывать по пустякам (наказание накладывалось по утрам на батальонном рапорте). И при Венцеле ситуация мигом изменилась, теперь была «.. беда тому прапорщику который из-за какого-нибудь пустяка посылает солдата на батальонный рапорт. Только крупные и тяжелые проступки подлежат его рассмотрению, например если часовой уснет на посту у порохового склада или совершит еще более страшное преступление — скажем, попробует ночью перелезть через стену Мариинских казарм и уснет наверху на стене или попадет в лапы артиллеристов патруля ополченцев — словом, осрамит честь полка. Я слышал однажды, как он орал в коридоре: «О Господи! В третий раз его ловит патруль ополченцев. Посадить сукина сына в карцер немедленно; таких нужно выкидывать из полка, пусть идет в обоз навоз возить. Даже не подрался с ними! Разве это солдат? Улицы ему подметать, а не в солдатах служить. Два дня не давайте ему жрать. Тюфяка не давать. Да суньте его в одиночку и не давать одеяла растяпе этому».

Теперь представьте себе, товарищ, что сразу после перевода к нам майора Венцеля этот болван прапорщик Дауэрлинг погнал к нему на батальонный рапорт одного солдата за то, что тот якобы умышленно не отдал ему, прапорщику Дауэрлингу, честь, когда он в воскресенье после обеда ехал в пролетке с какой-то барышней по площади. Ну и скандал поднялся, как рассказывали потом унтеры. Старший писарь из батальонной канцелярии удрал с бумагами в коридор, а майор орал на Дауэрлинга: «Чтобы этого больше не было! Himmeldonnerwetter*! Известно ли вам, что такое батальонный рапорт, господин прапорщик? Батальонный рапорт — это не schweifes**t. Как мог он вас видеть, когда вы ехали по площади? Не помните, что ли, чему вас учили? Честь отдается офицерам, которые попадутся навстречу, а это не значит, что солдат должен вертеть головой, как ворона, и ловить прапорщика, который проезжает по площади».

 

 

*Грубое немецкое ругательство.

**Праздник по поводу того, что зарезали свинью.

 

Вы скажете – ну и что? Что это чувство единой банды и гордости за свой полк дало австрийцам? Все равно русская армия в Первую мировую на южном фланге воевала против австрийцев вполне успешно.

Давайте начнем несколько издалека. В воспоминаниях И.А. Толконюка о 1941 годе есть такой эпизод.

«Как-то на КП армии появляется группа известных советских писателей М. Шолохов, А. Фадеев, А. Твардовский, Е. Петров и другие. Они собрались у рабочей палатки оперативного отдела. Мне хочется посмотреть на литературных светил, но срочная работа не позволяет выйти: сижу за составлением боевого донесения в штаб фронта, склонившись над картой. Вдруг заходит кто-то в палатку и спрашивает:

– Оторвитесь на минуту от бумаг, товарищ, старший лейтенант! Скажите, где увидеть захваченную немецкую пушку?

Я с досадой отмахиваюсь от назойливого посетителя, не поднимая головы. Стараясь вовлечь меня в разговор, вошедший продолжает:

– Я Евгений Петров. Писатель... Читали, наверное... ну, скажем, «12 стульев» или «Золотой теленок». Оторвитесь на несколько слов.

Это меня заставило поднять голову и невольно засмеяться: вспомнился Остап Бендер и его «Антилопа-гну». Между тем Е. Петров продолжал:

– В политотделе нам сказали, что захвачена немецкая пушка с прикованной к ней прислугой. Это будто бы сделано для того, чтобы немецкие артиллеристы не убегали с поля боя и дрались до последнего. Где найти эту пушку? Мы хотим посмотреть и поговорить с прикованными солдатами. Сфотографировать для газеты. Это очень важно.

Невероятная выдумка поставила меня в тупик, и я не находил что ответить. Замявшись, я все же сказал:

– Это, наверное, глупая шутка. Вас просто разыграли. Ничего подобного у нас нет и быть, видимо, не может. Как можно воевать прикованными солдатами? Глупость, не больше.

Но писателя такой ответ не удовлетворил и он не унимался. Тогда я посоветовал ему обратиться к тому, кто эту выдумку сообщил. Пусть он, дескать, и покажет эту пушку. Мой недовольный собеседник предложил мне выйти из палатки и сказать об этом всем товарищам писателям. Я согласился и сказал группе писателей то же самое. Возникло недоумение. М.А. Шолохов, сделав хитрое выражение лица, предложил выход из положения:

– Ну и что же, что нет прикованных к пушке фашистов. Давайте прикуем и сфотографируем, пошутил он, весело подмигнув».

В этом эпизоде генерал-лейтенант Толконюк, скорее всего, ничего не выдумал, поскольку все эти советские писатели были одурачены русской боевой пропагандой времен Первой мировой войны. Дело в том, что при наступлении русской армии в 1915 году на австрийском фронте действительно появились случаи обнаружения в австрийских траншеях убитых австрийских пулеметчиков, прикованных к пулеметам. Русская пропаганда немедленно этим воспользовалась и стала убеждать умственно недоразвитых, что это австрийские офицеры приковали этих трусливых австрийских солдат, чтобы они не сбегали с поля боя. В головы малосведущего обывателя эта глупость въелась и запомнилась многим, вот советские писатели в нее немедленно и поверили, как сегодняшние идиоты свято верят, что во время Великой Отечественной войны в спины наших атакующих солдат были направлены стволы пулеметчиков неких «сталинских заградотрядов НКВД».

Ведь у солдата на передовой есть альтернатива: он может сражаться, а может сдаться в плен. Если вы труса не прикуете к пулемету, то он хотя бы немного постреляет, прежде чем побежит, а если прикуете, то он вообще стрелять не будет, а будет ждать, когда его возьмут в плен. На самом деле с прикованными к пулеметам австрийцами все было наоборот. Часть австрийских солдат, чтобы прикрыть отход своих отступающих «комарадов» сама просила офицеров приковать их к пулеметам, чтобы отрезать себе любые пути к бегству, чтобы не дать проявиться своему малодушию.

Во Второй мировой войне в составе немецкой армии было много дивизий, укомплектованных австрийцами, и никто из наших ветеранов не отмечает, что с этими дивизиями драться было легче, чем с теми немецкими соединениями, которые были укомплектованы пруссаками, а уж у пруссаков было немыслимо, чтобы офицер позволил кому-либо обижать своих солдат. Вот пример из воспоминаний Бруно Винцера «Солдат трех армий», касающихся 1932 года, т.е. времени еще до прихода Гитлера к власти.

«Однажды, на другой день после такого воскресного отпуска, в понедельник, батальону приказали построиться, Из наших рядов вызвали старшего стрелка, поставили перед строем, осыпали похвалами и наградили почетным холодным оружием. Накануне в воскресенье он пошел в профсоюзный клуб в Кеслине, где его втянули в спор, а затем в драку. Его со всех сторон окружили, так что он вынужден был, защищаясь, заколоть своим штыком одного из членов клуба. Начальство оценило его поступок как проявление «мужества» и установило, пользуясь юридической латинской терминологией, что он действовал, исходя из соображений «законной самозащиты». Мы нашли этот термин в словаре и позавидовали старшему стрелку, получившему такое красивое почетное оружие».

Заметьте, в воскресенье солдат убил гражданского, т.е. полиция и прокуратура еще ничего не успели решить, а уже в понедельник офицеры купили почетное холодное оружие и наградили этого солдата. И плевать им, что там думает прокуратура, - он их солдат, он член их семьи или, если хотите, банды

И мне еще раз вспоминается «дело Буданова», когда не только суд ничего не решил, но и прокуратура еще следствие не закончила, а Главнокомандующий Российской Армии и ее начальник Генштаба, пялясь в телекамеры, дружно заявили, что они осуждают убийцу. Если они с такой скоростью «сдают» даже полковников, то, сколько же им надо, чтобы «сдать» солдата? Успеешь ли за это время моргнуть?

Космополиты безродные

Но и на солнце бывают пятна – у немецких офицеров начисто отсутствовал патриотизм – они могли служить кому угодно, и их, в принципе любому врагу было легко сманить предложением денег или должностей. Правда, патриотизм у них заменялся честностью. Присягнув, немец во время боя вел себя храбро, жизни не жалел, и во время войны на него можно было положиться. (Иначе их бы просто не принимали на службу.) Ну, а в мирное время, если кто предложил больше, то уж извини… Известнейший прусский фельдмаршал Блюхер, герой Лейпцигского сражения (1813 год) и битвы у Ватерлоо (1815 год), начинал свою службу в шведской армии, в Семилетней войне был взят пруссаками в плен и в 1760 году перешел на службу к Фридриху II. Известнейший прусский фельдмаршал и военный теоретик Мольтке начал служить в датской армии и только в 1822 году перешел в прусскую.

Несколько зарисовок к теме.

В конце апреля 1945 года командующий 3-й немецкой танковой армией генерал фон Мантейфель начал самовольно уводить армию с Восточного фронта на запад, чтобы сдаться в плен англичанам. Начальник генштаба Вермахта фельдмаршал Кейтель, не в силах помешать Мантейфелю, упрекнул его : «Вы ответите за это перед историей!» На это фон Мантейфель высокомерно ему ответил: «Мантейфели служат Пруссии уже двести лет и всегда отвечали за свои поступки. Я, Хассо фон Мантейфель, охотно беру на себя ответственность за это». Во-первых, удирая от русских, можно было бы вести себя и поскромнее, во-вторых, двести лет – это, значит, с 1745 года. А вот эпизод из реляции русского генерал-фельдмаршала Апраксина императрице о разгроме русской армией войск прусского короля Фридриха II у деревни Гросс-Егерсдорф 20 августа 1757 года.

«…с нашей стороны бывшей урон за краткостию времени еще неизвестен; но между убитыми щитаются командующей левым крылом генерал Василий Лопухин, который так мужественно и храбро, как я сам пред тем с четверть часа его видел и с ним говорил, поступал и солдат ободрял, что я без слез об нем упомянуть не могу, ибо потерял такого храброго генерала, который мне впредь великую помощь, а вашему императорскому величеству знатную службу оказать мог бы; генерал-порутчик Зыбин, которой тако же с храбростию жизнь свою кончил, и бригадир Капнист; ранены: генерал Юрья Ливен в ногу, хотя и легким только ударом, однако, по его слабости, ево беспокоит; генералы-лейтенанты Матвей Ливен и Матвей Толстой, генералы-майоры Дебоскет, Вилбоа, Иоганн Мантейфель, генерал-квартирмейстер Веймарн и бригадир Племянников. Однако всех сих раны не опасны».

Так что Мантейфели двести лет честно служили как Пруссии, так и ее врагам, в данном случае – России (поскольку Апраксин называет Мантейфеля по имени, то, значит, у него в войсках были и еще Мантейфели).

А вот практически одногодок А.В. Суворова и его соратник во всех походах русской армии, человек, которого называли «русский Ахилл», хотя на самом деле его звали Отто-Адольф Вейсман. Последний свой бой генерал-майор Вейсман провел под Силистрией – он лично повел 10 батальонов русской пехоты на турецкий укрепленный лагерь.«Янычар было в три с лишним раза больше, чем солдат в его каре, и они своей массой начали отжимать русских от лагеря, пишут очевидцы: «Один из турок, яростно рубившийся саблей и уже долгое время действовавший как щитом пистолетом, зажатым в левой руке, приблизился к русскому генералу. Отбив его шпагу и довернув противника кистевым нажимом, янычар в упор разрядил в него свой пистолет. Заряд пробил Вейсману левую руку и сердце. Последние его слова были: «Не говорите людям...»

Но его опасения и надежды турок, издавших ликующий рев, когда он упал, оказались напрасными. Два гренадера, держа на весу тело генерала, завернутое в плащ, мерно пошли вперед. Их обогнали остальные. Противник был сбит с позиции и попал под настоящую резню. Пленных в этот раз не брали. Началось повальное бегство. Генерал-майор Муромцев, заменивший Вейсмана на посту командира корпуса и на его месте в первой шеренге атакующих, бросил вдогон туркам кавалерию. Османы потеряли до 5 тысяч, русские – 15 человек, но среди них – «русский Ахилл».

Суворов, узнав об этой смерти, прошептал:

– Вейсмана не стало, я остался один.

Так же думал и Румянцев; когда русские отошли за Дунай, на посту командующего армии у Гирсова Вейсмана заменил Суворов».

Что же касается Великой Отечественной войны, то Советский Союз с середины войны из пленных военнослужащих формировал дивизии и даже армии, т.е. хватало не только пленных солдат, но и офицеров, согласных воевать на стороне противника. Но эти части были польскими, румынскими и словацкими. Немецких не было, хотя такое желание у СССР наверняка было, да и случаи такие были. Вот вспоминает дважды Герой Советского Союза генерал-полковник В.С. Архипов о случае, начавшемся в ноябре 1943 года.

«Бой был короткий, и спустя полчаса мы уже подсчитывали трофеи. Взяли около 200 пленных и три десятка исправных бронетранспортеров. Это были машины с сильным вооружением – 40-мм пушкой, двумя лобовыми пулеметами (один из них крупного калибра) и зенитным, тоже крупнокалиберным, пулеметом. Немецкие бронетранспортеры с закрашенными, разумеется, крестами служили нам до конца войны. Причем часть этих машин водили немцы. Это были рабочие люди, некоторые из них состояли в прошлом в германской социал-демократической партии, другие – в коммунистической. Когда мы отправ­ляли пленных в тыл, они обратились ко мне с просьбой оставить их в бригаде. Я отказал, но кто-то надоумил их пойти к заместителю по политчасти. И вот явился подполковник Иван Алексеевич Варлаков и начал меня убеж­дать оставить пленных водителей и механиков у нас. Потом поехал в политотдел армии и добился своего. Немецкие товарищи, более 100 человек, служили в бригаде до последних дней войны, мы отпустили их домой вместе с демобилизованными солдатами старших возрастов».

Но для создания немецких частей требовались и немецкие офицеры, а среди них предателей уже не было, и это горько сознавать, если вспомнить, сколько предателей оказалось среди советских офицеров и генералов.

Китайцы говорят: «Чтобы выпрямить палку, ее нужно перегнуть». Я сознательно перегибаю палку в идеализации немецких офицеров, чтобы более выпукло показать те достоинства, которые у них были, и те причины, которые позволили им приобрести эти достоинства. Однако, повторю, не армии выигрывают войны, а государства, и пока Пруссия не зажглась духом патриотизма, немецкие армии в решающих войнах мало что стоили. В 18-м веке Фридрих II был умным, славным и храбрым полководцем, громил и французов, и австрийцев, что никак не помешало русской армии отобрать у него Восточную Пруссию и взять Берлин. Уже в начале 19-го века немецкие армии не много стоили, когда им пришлось столкнуться с войсками революционной Франции.

Да и в русской армии немецкие офицеры ярко блистали в первом поколении, а последующие поколения как-то быстро серели, примером чему может служить военный министр при Николае II А. Редигер. В объемных дневниках этого русского генерала от инфантерии и профессора Академии Генштаба практически ничего нет о военном деле – деньги, деньги, деньги. Добывал он их честно, но все же это был не банкир, а генерал…

Так что государству мало иметь только хороших офицеров, но без них, надо сказать, очень тяжело.