Выжженная земля

Злодеяния немцев говорят о слабости фашистских захватчиков, ибо так поступают только
 временщики, которые сами не верят в свою победу. И чем безнадежнее становится положение
 гитлеровцев, тем более они неистовствуют в своих зверствах и грабежах.
И. Сталин, 6 ноября 1943 г.

Гигантские просторы, равные половине Европы, тысячи городов, десятки тысяч сел и деревень в течение долгих, складывавшихся в годы, месяцев жили ожиданием. Миллионы людей ловили слухи о положении на фронтах, вчитывались в сброшенные с самолетов листовки и размноженные партизанами сводки Совинформбюро — пытаясь найти ответ на главный, мучающий каждого вопрос: скоро ли?

Скоро ли наступит конец нацистскому правлению?

Скоро ли придет Красная Армия?

Надежда на освобождение помогала людям выжить. Спасаясь от угона на каторгу, прячась в лесах от карателей, борясь с голодом и болезнями, помогая тем, кому приходилось еще хуже, люди мечтали о том дне, когда оккупационный ужас останется позади, когда по улицам на запад пройдут усталые, запыленные, незнакомые, но такие родные солдаты, когда закончится выживание и вернется жизнь.

Неистовая, страстная вера в освобождение не обманула, да и не могла обмануть. 19 ноября 1942 года советские подразделения, из последних сил защищавшие развалины Сталинграда, услышали далекий гул канонады. Словно раскаты грома доносились с севера и с юга, и солдаты в прижатых к Волге развалинах некогда цветущего города плакали от радости, слушая эту прекрасную музыку. Так началось Освобождение.

Донской фронт генерала Рокоссовского и Юго-Западный фронт генерала Ватутина, пробив слабую немецкую оборону, ушли на запад, замыкая кольцо вокруг прикованной к Сталинграду немецкой группировки. Фронт в излучине Дона был прорван; под угрозой оказался Ростов-на-Дону — ключевой пункт, закрывавший пути на Кавказ. Если бы в Ростов вошли советские войска, немецкие подразделения на Кавказе оказались бы в ловушке, и рухнул бы уже весь южный фронт.

Спасать положение был спешно вызван фельдмаршал Эрих фон Манштейн, прославившийся победами в Крыму и Прибалтике. Назначенный командующим сформированной им самим группой армий «Дон», он удержал Ростов и восстановил фронт. Но большее было сделать не в человеческих силах: 6-я армия генерала фон Паулюса погибала, окруженная в Сталинграде, а с Кавказа немецким войскам пришлось отступать как можно быстрее.

Кавказ и Кубань стали первыми областями, освобожденными в ходе зимнего наступления сорок второго и сорок третьего. Хоть и недолго пробыли тут оккупанты, а все правление их запомнилось надолго. В Минеральных Водах после ухода немцев в известковой яме найдено много незарытых трупов взрослых и детей, умерщвленных неизвестным способом. «Говорят, что убитых немцами жителей очень много. Две с половиной тысячи убили в Армянском лесу, у стекольного завода и еще многих у места дуэли Лермонтова за кирпичным заводом...» Военный корреспондент Константин Симонов, записавший в своем дневнике эти строки, ехал в освобожденный Пятигорск. Там в дневнике появляется новая запись:

«Стою в толпе, собравшейся на траурный митинг. Люди истощенные, оборванные. А митинг идет долго. В городе много расстрелянных и повешенных немцами, и то одних, то других снова перечисляют то в одной, то в другой речи. Под конец выступает девочка на вид лет тринадцати в солдатской шинели с обрезанными полами. У нее немцы повесили отца и мать, и она рассказывает об этом, говоря о них как о живых: мама и папа. Не знаю, может быть, все-таки не надо было давать говорить на митинге этому ребенку. Она рассказывает ровным, тонким, хорошо слышным голосом, и слушать ее нестерпимо страшно. Толпа вокруг меня до этого стояла неподвижно, а сейчас шевелится и всхлипывает».

В освобожденный Краснодар Симонов попал практически сразу после ухода немцев. Следы преступлений оккупантов оставались повсюду. На перекрестках снимали тела повешенных; около трупов на снегу лежали дощечки, висевшие у них на груди.

«У одного, на углу улицы Ворошилова и улицы Шаумяна: «За распространение ложных слухов». У другого, мальчишки лет шестнадцати: «Я воровал имущество немецкой армии». У третьего, пожилого человека, на углу Красной улицы, у сквера: «За агитацию против германской армии».

Какая-то женщина говорит про мертвеца, что это ее знакомый врач.

Еще один труп, женщины. На сорванной дощечке написано: «Я отравила двух солдат германской армии и двух своих детей». Гляжу на эту дощечку и думаю, что, может быть, так все оно и было, как написано. За надписью на дощечке трагедия, о которой теперь уже никто не расскажет».

При отступлении из города немцы сожгли раненых военнопленных. Пока дом горел, армейские патрули не подпускали к нему жителей; те смотрели на погибающих в огне красноармейцев — и не могли помочь. Впрочем, позади здания женщины разломали забор и вытащили нескольких обгорелых раненых. «А когда стали вытаскивать еще, — рассказывали очевидцы трагедии, — немцы их заметили и двух женщин застрелили».

В городе было столь много горя, что люди даже не плакали. Но для жителей Краснодара и освобожденных кубанских станиц все уже было позади. А в оккупированном Острогожске горожанка Мария Кайданникова видела, как венгерские солдаты загнали группу пленных в подвал магазина на ул. Медведовского. Вскоре оттуда послышались крики. Мария осторожно заглянула в окно. «Там ярко горел костер. Два мадьяра держали за плечи и ноги пленного и медленно поджаривали его живот и ноги на огне. Они то поднимали его над огнем, то опускали ниже, а когда он затих, мадьяры бросили его тело лицом вниз на костер. Вдруг пленный опять задергался. Тогда один из мадьяр с размаху всадил ему в спину штык».

Ставка Гитлера в Восточной Пруссии носила название «Вольфшанце» — «Волчье логово». Ранним утром 2 февраля 1943 года личный камердинер фюрера Гейнц Линге увидел своего патрона выходящим из бункера. Вид фюрера поразил камердинера: потухшие глаза, сгорбленная фигура, поднятый воротник шинели. Через несколько часов на совещании с военными Гитлер тихим голосом сказал: «Сегодня ночью у меня было чувство, что русские взяли Паулюса в плен»3. Предчувствие немного обмануло фюрера: на самом деле командующий окруженной под Сталинградом 6-й армии Фридрих Паулюс вместе со своим штабом сдался в плен утром 31 января. В плен Паулюс, прошедший всю войну генералом, попал уже фельдмаршалом; соответствующий приказ фюрер подписал в ночь на 31 января. 2 февраля в плен сдались последние немецкие подразделения в Сталинграде. Советское командование было поражено количеством попавших в их руки пленных. Во всем Рейхе был объявлен трехдневный траур по погибшей 6-й армии. «Доблестные солдаты германской армии под командованием фельдмаршала Паулюса сражались до последнего патрона и все погибли», — объявило германское информационное агентство. Траур ознаменовался массовыми убийствами военнопленных и мирных граждан. В расположенных на территории Рейха лагерях русских свиней расстреливали, заставляли раздетыми проводить на морозе ночь; на Востоке немецкие солдаты мстили беззащитным людям за свое поражение не менее безжалостно.

В украинском Мариуполе больных и раненых военнопленных заперли в восемнадцати товарных вагонах, вывезли в Старо-Крымский тупик и оставили там — замерзать. Чтобы население не могло оказать помощь, на вагонах нарисовали череп и кости и написали: «Не подходить, заразно».

В курском селе Ефросимовка 15 пленным красноармейцам выкололи глаза, вспороли животы и отрезали пальцы. 65-летнюю колхозницу М.А. Голубятникову, у которой в Красной Армии воевали двое сыновей, облили бензином и сожгли заживо, а 70-летнюю М.П. Барановскую, напротив, раздели и голую закопали в снег, где она замерзла насмерть.

В селах под Курском начались массовые аресты. Подозрительных хватали целыми семьями и свозили в райцентр Сребное. Районная школа стала тюрьмой для семи сотен человек. «Ни еды, ни воды не давали, дышать нечем, — вспоминал один из пленных. — Люди стали выбивать окна. Одна женщина попросила полицая, чтобы кинул в окно лопату снега — детям попить, но тут же получила в ответ пулю.

В ночь на 23 февраля открыли двери и приказали выходить. Те, кто находился поближе к ним, вышли на улицу. Их построили по трое в ряд и повели к вырытой могиле. В этой группе было примерно 90 человек. Здесь, у могилы велено было раздеться и разуться, после чего подводили по трое к яме и в упор расстреливали из автоматов.

Стрельба была хорошо слышна в школе. Чем могли забаррикадировали двери и, вооружившись кирпичом из разобранных печей, вступили в неравную борьбу с охраной.

Сперва в окна полетели гранаты, стреляли из автоматов и пулеметов. Но этого показалось мало. Облили школу бензином и подожгли. Деревянная, прошитая тесом, она запылала как факел.

Там был ад... Многие бросались в окна, но их тут же расстреливали, у окон образовались горы трупов...»1 Всего в Сребном было уничтожено 682 человека, включая грудных младенцев.

Однако расправы над беззащитными людьми не могли остановить наступления Красной Армии; дела на фронте у немцев шли все хуже и хуже.

В надежном бункере «Вольфшанце» фюрер выслушивал доклад начальника генштаба Курта Цейтлера о положении на Восточном фронте. «Положение у Нижнего Донца еще больше обострилось. Курск, Харьков и Ростов — под непосредственной угрозой. На Кубани положение стало крайне критическим. Основные силы наших войск на Кубани находятся под угрозой быть отрезанными». На картах, принесенных начальником генштаба, трудно было найти линию фронта: всюду окружения, вклинивания и прорывы русских. Быстрота советского наступления поражала:

—  От Сталинграда до этого пункта почти 500 километров. Откуда русские берут такие силы? По моим расчетам, они давно уже должны были выдохнуться. Я этого не понимаю, — недоумевал фюрер. Потом он неожиданно впадал в ярость:

— Эти генералы! Хоть бы они взрывали все при своем отступлении! У меня такое чувство, что они бегут без оглядки, оставляя многое русским в неразрушенном виде. Я требую, чтобы все было разрушено и сожжено! Каждый дом!

Цейтлер успокоил фюрера: приказы уничтожать все на пути отступления, конечно же, выполняются.

Это было действительно так. Армейский корпус СС, прикрывающий Харьков, под натиском советских войск вынужден был отступить. В докладах командования советских частей отмечалось: эсэсовцы в точности выполняют приказ Гитлера. «Отступая, части СС чинили невероятные зверства по отношению к мирному населению: убивали мужчин, стариков и детей, взрывали и разрушали все промышленные постройки и жилые дома в городах, сжигали целые села».

Не отставали от эсэсовцев и солдаты вермахта. «При отступлении из Курска, — вспоминал оберефрейтор 9-й танковой дивизии Арно Швагер, — мы получили приказ все оставляемые нами пункты сжигать. Если городское население отказывалось оставлять свои дома, то таких жителей запирали и сжигали вместе с домами».

Местных немецкие войска старались угонять с собой — равно как и военнопленных. Если угонять не удавалось, людей уничтожали. Сведения об этом в изобилии сохранились в архивах. «При отступлении из Чер-нянского района немецко-мадьярские воинские части угоняли с собой содержащихся в концлагере 200 человек военнопленных бойцов Красной Армии и 160 человек советских патриотов. В пути следования фашистские варвары всех этих 360 человек закрыли в здании школы, облили бензином и зажгли. Пытавшихся бежать расстреливали».

Но удержать наступающую Красную Армию это не могло. Под угрозой нового окружения 14 февраля немцы отступили из Ростова; еще через два дня советские части вошли во вторую столицу Украины — Харьков.

На следующий день после потери Харькова, 17 февраля, Гитлер прилетел в ставку командующего группы армий «Юг» фельдмаршала Максимилиана фон Вейхса, в Запорожье. Но только фюрер начал совещание, как в комнату ворвался его адъютант.

— Русские танки появились у аэродрома Запорожья! Надо спешить!

На самом деле танкисты 1-й гвардейской армии находились в 60 километрах от города; однако после трехмесячного непрерывного наступления от русских ждали всего, что угодно. Скомкав совещание, Гитлер немедленно улетел в свою ставку под Винницей. Там он назначил генерал-майора Штахеля комендантом Запорожского укрепрайона. Штахель был известен своей безжалостностью к местным жителям; именно потому на него и пал выбор фюрера.

— Летите туда немедленно, — сказал Гитлер. — Запорожье вы должны держать! Стяните всех солдат на позиции! Сгоните все русское население и заставьте их строить укрепления так, чтобы у них из-под ногтей брызгала кровь!

—  Какие я имею полномочия? — спросил генерал.

—  Все! — ответил фюрер. — Делайте все, что хотите. Не допускайте никаких сентиментальностей!

В берлинском Дворце спорта перед членами партии выступает министр пропаганды Геббельс. Он говорит о тотальной войне, которую отныне надо вести на Востоке.

— Я спрашиваю вас: хотите ли вы тотальной войны?!

— Да! — ревет толпа, но Геббельс не останавливается:

— Хотите ли вы вести ее, даже если надо вести ее еще тотальнее и радикальнее, чем мы сегодня вообще можем себе представить?

— ДА!!!

От рева толпы дрожат стены.

Оберштурмбаннфюрер СС Авенир Беннигсен — советский разведчик Борис Гоглидзе — стоит среди толпы. Ему очень хочется достать пистолет и убить беснующегося на трибуне коротышку, сулящего его родине неисчислимые беды. Но Беннигсен понимает: до президиума слишком далеко, да и выстрелить он не успеет — не дадут.

Но как бы ни сильна была пропаганда, исход войны все же решают войска. Выждав момент, командующий группой армий «Дон» фельдмаршал фон Манштейн попытался остановить советское наступление мощным контрударом. Получив новые танковые дивизии, он бросил их вместе с частями СС в обход Харькова. 10 марта город был атакован с трех сторон. Силы были не равны; командующий 3-й танковой армией докладывал командующему Воронежским фронтом:

«Положение создается критическое, город силами 19-й стрелковой дивизии и 17-й бригады НКВД, к тому же небоеспособных, я не удержу. Резервов нет.

Противник может перерезать все пути отхода. Боеприпасы на исходе, горючего нет.

В городе имею более 3000 раненых. Вывезти не имею возможности».

 13 марта немецкие части снова ворвались в Харьков. Первой их жертвой стали раненые, которых так и не смогли эвакуировать. «Три грузовика с солдатами из дивизии «Адольф Гитлер» подъехали к госпиталю (1-й общий эвакуационный госпиталь 69-й армии). Они выбили двери восьмого корпуса и бросили внутрь зажигательные гранаты. Когда раненые пытались спастись, выпрыгивая из окон, их расстреливали из автоматов. На следующий день прибыло девять эсэсовцев, которые выгнали медперсонал из помещений и расстреляли всех находившихся в палатах». Жена одного из раненых, пришедшая в госпиталь 15 марта, нашла «окровавленное и изувеченное тело мужа, лежащее между койками. Голова его была разбита, один глаз выбит, руки сломаны, а кровь еще сочилась из ран». Всего эсэсовцами только в одном госпитале было убито 800 человек.

Получив от фон Манштейна доклад о взятии Харькова, начальник генштаба с облегчением признался рейхсмаршалу Герингу:

— Еще совсем недавно я думал, что меня хватит удар, если придется услышать хорошие вести.

Генералу Цейтлеру больше не доведется попробовать победу на вкус. Наступление фон Манштейна под Харьковом оказалось последним, в котором ставились осмысленные задачи. И — безрезультатным. Манштейн взял Харьков, однако дальше пробиться не смог, остановленный на реке Северный Донец. После весны сорок третьего надежд на победу над Советским Союзом у германского командования уже не оставалось. Имелась лишь исчезающе маленькая возможность не проиграть.

Несколько месяцев спустя советские войска, отбив немецкое наступление под Курском, вступали в Орел. Радость, с которой горожане встречали своих освободителей, была столь велика и неподдельна, что запоминалась на всю жизнь.

«Я въехал в Орел утром 5 августа, — рассказывал журналистам будущий комендант города генерал Собенников. — Представьте себе картину: светает, кругом еще горят дома, наши орудия и танки вступают в город — они покрыты цветами, из громкоговорителей несутся звуки «Священной войны», старухи и дети бегут среди солдат, суют им в руки цветы, целуют их. Кое-где еще продолжается перестрелка. Я запомнил старую женщину. Она стояла на углу Пушкинской улицы и крестилась, а по ее морщинистому лицу текли слезы. Другая пожилая женщина, образованная, судя по разговору, подбежала ко мне, протянула цветы и, обняв меня за шею, говорила, говорила, говорила без конца. Из-за шума вокруг я не мог расслышать, что она говорит, понял только, что о сыне, который в Красной Армии».

Все жители города были на улицах: с цветами, улыбками, мокрыми от счастья глазами. Оборотной стороной радости было горе; отступая, немецкие войска практически разрушили город. «Первая же улица вслед за железнодорожным полотном поразила большим количеством сожженных и взорванных домов, — записывал вечером в дневнике замначальника 2-го Управления НКГБ Л.Ф. Райхман. — Почти все улицы представляли собой развалины. Этого не было даже в Курске, где немцы с особенным ожесточением все разрушали перед отходом... Немцы вывезли все, в том числе и мебель из некоторых учреждений. Характерно, что в домах, которые были взорваны ими перед отходом, сняты ручки, шпингалеты и прочее металлическое оборудование».

Но вот следы своих преступлений нацисты спрятать не могли. Из 114 тысяч жителей Орла к моменту освобождения в городе осталось лишь 30 тысяч; остальные были уничтожены, угнаны в Германию, выморены голодом2. Каждый уцелевший житель города мог бесконечно долго рассказывать о преступлениях оккупантов, и от рассказов этих кровь стыла в жилах даже у очень информированных людей.

«Я внимательно читал за последние полтора года тысячи сводок из освобожденных районов о зверствах, чинимых немцами, но рассказы живых людей ярче любой сводки, — писал Райхман. — В деревнях царил страшный произвол. Комендант расстреливал без всякого повода, по своему усмотрению, кого угодно... Пожилая женщина показала мне 80-летнюю старуху, которую изнасиловал немец, и рассказала при этом ряд совершенно страшных подробностей».

Кроме рассказов свидетелей были доказательства и иного, неоспоримого рода: множество братских могил, в которых покоились жертвы оккупантов. Места массовых расстрелов евреев, военнопленных, простых горожан было нетрудно обнаружить.

«Сегодня профессор Бурденко начал раскопки этих рвов. Днем, когда я туда приехал, уже докопались до трупов. Разрытый ров (всего таких рвов за зданием тюрьмы 5—6), длиной до 20 м, на большую глубину весь завален трупами. Точное количество трупов трудно определить, но их очень много», — записывал Райхман, стараясь держаться протокольного тона. Потом чекист не выдержал и описал собственные впечатления: «...Вообще же это совершенно страшное зрелище. В яме в беспорядке лежала груда трупов мужчин, женщин и детей. На некоторых еще полностью не разложившихся лицах видны следы ужасных мук, которым подвергались эти люди перед расстрелом».

То, что подобные преступления не могли остаться безнаказанными, понимали все. На нацистские убийства Советский Союз не ответил ни уничтожением военнопленных, ни истреблением немецких мирных граждан. От мести отказались во имя правосудия; зимой 1943 года в освобожденном Харькове состоялся первый процесс над военными преступниками. Попавшие на скамью подсудимых офицеры вермахта и СС, как и местные предатели-коллаборационисты, были мелкой сошкой; на их счету были лишь сотни, а не тысячи и десятки тысяч убитых. Но, как бы то ни было, начало было положено.

«...Было такое чувство, что мы ухватились за самый кончик безмерно страшного, остававшегося где-то там, за захлопнутой еще для нас дверью, — вспоминал один из аккредитованных на процессе журналистов. — Тянем за этот кончик, но больше пока вытянуть не можем! Уже после этого в мою память вошло и то, что я увидел своими глазами — Майданек и Освенцим, — и то, о чем слышал и читал, — тома Нюрнбергского процесса, десятки книг, тысячи и тысячи метров пленки, снятых операторами почти во всех местах главных массовых убийств — в России, на Украине, в Белоруссии, в Прибалтике, в Польше. Печи, рвы, черепа, кости, панихиды, эксгумации...

Но тогда в Харькове был только этот куцый кончик всего раскрытого потом: не Гитлер и не Гиммлер, и не Кальтенбруннер, а какой-то капитан Вильгельм Ланг-хельд, у которого на совести были не миллионы, а всего несколько тысяч жизней, и какой-то унтер-штурмфюрер СС Ганс Риц, который не помнил в точности, сколько по его приказу убито людей в Таганроге — не то двести, не то триста. Старался добросовестно отвечать на вопросы и все-таки не помнил — двести или триста. И шутка кого-то еще не пойманного, сказанная одному из пойманных над трупами в овраге: «Вот лежат пассажиры вчерашней газовой камеры». И морщины на лбу, и недоуменно растопыренные пальцы человека, честно силящегося вспомнить, кто именно был им убит: «Нет, я не помню этих русских имен». И уважение к находившейся в руках газовой технике: «Я считал, что эта казнь гуманная». И поголовный расстрел четырехсот пятидесяти душевнобольных, и крик оттуда, из толпы расстреливаемых: «Сумасшедшие, что вы делаете!»...

Потом, в сорок четвертом и сорок пятом годах, мы сделали столько страшных открытий, что иногда тупели от ужасающей привычности невероятного.

...Корреспонденции с процесса я писал с трудом, никак не мог выразить того, что чувствовал, не мог найти слов, и вообще не хотелось ни говорить, ни писать ни корреспонденции, ни дневников — ничего».

...Когда журналисты, присланные из центральных газет, ехали на Харьковский процесс, они впервые увидели побывавшую под оккупацией землю. Пораженный Константин Симонов писал в своих воспоминаниях:

 «Сразу же за Тулой пошла земля, где побывали немцы, и так тянулась до самого Харькова — сожженные города, разбитые вдребезги станции, взорванные водокачки, остовы сброшенных с путей горелых вагонов, вывихнутые столбы, перекрученные взрывами рельсы, трубы взорванных заводов, трубы сожженных домов.

Всего этого я повидал предостаточно и раньше, но сейчас все это шло подряд, без перерыва, все время, пока мы ехали и пока подолгу стояли на станциях и полустанках. Было такое чувство, будто на долгом пути до Харькова все это вышло по обе стороны дороги на бесконечный мрачный парад необозримого горя и разорения. Я ехал мимо этого всего, а где-то на дне души отстаивалась тяжелая злоба на немцев. Отстаивалась, как тогда казалось, навеки, до смертного часа. Потом, уже в Харькове, Толстой в первое же утро, когда мы очутились вместе в гостинице, вспомнив эту дорогу, сказал, что чувствует себя после нее прогнанным сквозь строй, битым не до крови, а до мяса и костей, и мрачно, грубо выругался. И я понял, что не только я, а и другие ехали, испытывая то же самое, что и я»'.

Ни Симонов, ни Алексей Толстой еще не знали, что на землях, которые они проезжали, нацисты не успели в полной мере реализовать тактику «выжженной земли». Это были обычные разрушения, нанесенные оккупацией и войной; «выжженная земля», которую солдатам Красной Армии вскоре пришлось увидеть, выглядела гораздо страшнее.

...Время импровизаций кончилось; отныне тактика «выжженной земли» проводилась отступавшими войсками вермахта с присущей немцам аккуратностью и педантичностью. Города разрушались, села сжигались, население угонялось с собой или уничтожалось. Предпринимавшиеся войсками мероприятия были столь масштабными, что даже после войны немецкие генералы не могли обойти их в воспоминаниях. Приходилось беззастенчиво лгать. В своих мемуарах фельдмаршал фон Манштейн, чьи войска в это время отступали с Левобережной Украины, громоздит одну ложь на другую.

«В зоне 20—30 км перед Днепром было разрушено, уничтожено или вывезено в тыл все, что могло помочь противнику немедленно продолжать свое наступление на широком фронте по ту сторону реки, то есть все, что могло явиться для него при сосредоточении сил перед нашими днепровскими позициями укрытием или местом расквартирования, и все, что могло облегчить ему снабжение, в особенности продовольственное снабжение его войск.

Одновременно, по специальному приказу экономического штаба Геринга, из района, который мы оставляли, были вывезены запасы, хозяйственное имущество и машины, которые могли использоваться для военного производства. Это мероприятие, однако, проводилось группой армий только в отношении военных машин, цветных металлов, зерна и технических культур, а также лошадей и скота. О «разграблении» этих областей, естественно, не могло быть и речи. В немецкой армии — в противовес остальным — грабеж не допускался. Был установлен строгий контроль, чтобы исключить возможность вывоза какого-либо незаконного груза. Вывезенное нами с заводов, складов, из совхозов и т.п. имущество или запасы, между прочим, представляли собой государственную, а не частную собственность.

Так как Советы в отбитых ими у нас областях немедленно мобилизовывали всех годных к службе мужчин до 60 лет в армию и использовали все население без исключения, даже и в районе боев, на работах военного характера, Главное командование германской армии приказало переправить через Днепр и местное население. В действительности эта принудительная мера распространялась, однако, только на военнообязанных, которые были бы немедленно призваны. Но значительная часть населения добровольно последовала за нашими отступающими частями, чтобы уйти от Советов, которых они опасались. Образовались длинные колонны, которые нам позже пришлось увидеть также и в восточной Германии. Армии оказывали им всяческую помощь. Их не «угоняли», а направляли в районы западнее Днепра, где немецкие штабы заботились об их размещении и снабжении. Бежавшее население имело право взять с собой и лошадей, и скот — все, что только можно было вывезти. Мы предоставляли населению также, поскольку это было возможно, и транспорт. То, что война принесла им много страданий и неизбежных лишений, нельзя оспаривать. Но их же нельзя было сравнить с тем, что претерпело гражданское население в Германии от террористических бомбардировок, а также с тем, что позже произошло на востоке Германии. Во всяком случае, все принятые немецкой стороной меры объяснялись военной необходимостью».

В действительности штаб группы армий «Дон» еще в январе 1943 года приказал подготовить полное разрушение всех хозяйственных построек и немедленно отправить в тыл весь скот. Через два месяца штаб 6-й армии, которой было поручено выполнение этого приказа, докладывал: особое внимание уделялось повсеместному проведению мероприятий по сплошному разрушению, причем уничтожались как промышленные, так и все ремесленные и сельскохозяйственные предприятия. Все значительные запасы зерна и других продуктов питания, которые нельзя было выдать войскам, уничтожались. Даже самые маломощные мельницы и мелкие склады зерна были взорваны или сожжены. «В целом, — с чувством выполненного долга докладывал штаб 6-й армии, — можно сказать, что ничего существенного неразрушенным не осталось».

Далее подчиненные Манштейну войска действовали в том же духе. «Если при отходе войска встречают на своем пути скот и не имеют возможности отправить его в тыл, они обязаны расстрелять его. Неразрушенные населенные пункты и жилые убежища уничтожать огнем», — приказывал фельдмаршал.

Слова фон Манштейна о том, что «никакое разграбление» не имело места, и вовсе звучат как циничное издевательство. По данным начальника сельскохозяйственного отдела рейхскомиссариата «Украина» Гельмута Кернера, было угнано более миллиона голов крупного рогатого скота. Из Донбасса и других восточных областей Украины в Германию было отправлено около 3 тысяч эшелонов с заводским оборудованием, машинами и сельскохозяйственными продуктами.

Этим, кроме командования группы армий, занимался генерал Отто Штапф, возглавлявший экономический штаб «Ост». Ему помогали эсэсовцы. Гиммлер указывал руководителю СС и полиции Украины: «Генерал пехоты Штапф имеет особые указания относительно Донецкой области. Немедленно свяжитесь с ним. Я возлагаю на вас задачу всеми силами содействовать ему. Необходимо добиться того, чтобы при отходе из районов Украины не оставалось ни одного человека, ни одной головы скота, ни одного центнера зерна, ни одного рельса; чтобы не остался в целости ни один дом, ни одна шахта, которая не была бы выведена на долгие годы из строя; чтобы не осталось ни одного колодца, который бы не был отравлен. Противник должен найти действительно тотально сожженную и разрушенную страну. Немедленно обсудите эти вопросы со Штапфом и сделайте все, что в человеческих силах, для выполнения этого...»

Совместными усилиями эсэсовцы, Штапф и фон Манштейн добились немалых успехов. Советские войска наступали среди руин, трупов людей и скота. «На обочинах дорог много убитых коров, — записали в дневнике советские офицеры. — Немцы не смогли их угнать с собой и пристрелили. Около нескольких убитых коров сидели на корточках женщины и жутко голосили, проклиная немцев».

Что же касается местных жителей, то их оккупанты уводили с собой.

«Я хочу сказать и думаю, что те, кому я это говорю, и без того понимают, что мы должны вести войну и наш поход с мыслью о том, как лучше всего отнять у русских людские ресурсы — живыми или мертвыми? — указывал незадолго до отступления Гиммлер. — Мы это делаем, когда мы их убиваем или берем в плен и заставляем по-настоящему работать, когда мы стараемся овладеть занятой областью и когда мы оставляем неприятелю безлюдную территорию. Либо они должны быть угнаны в Германию и стать ее рабочей силой, либо погибнуть в бою. А оставлять врагу людей, чтобы у него опять была рабочая и военная сила, по большому счету, абсолютно неправильно. Такое нельзя себе допустить.

И если в войне будет последовательно проводиться эта линия на уничтожение людей, в чем я убежден, тогда русские уже в течение этого года и следующей зимы потеряют свою силу и истекут кровью»2.

Именно этот угон фон Манштейн пытается представить как «добровольную эвакуацию». Операции по угону населения проводились следующим образом: полицейские батальоны и части, вермахта регистрировали эвакуируемых жителей, а потом, собрав в колонны примерно по тысяче человек, гнали в так называемые «приемные лагеря». «Предполагается, что в каждой колонне будет находиться 50% трудоспособных. Детей от десяти лет и старше считать рабочими»1. Цитируемый приказ принадлежит командующему группой армий «Север» фельдмаршалу Георгу фон Кюхлеру; однако нет сомнений, что фон Манштейн поступал также, как его коллега. При этом, как следует из документов штаба 6-й армии, угоняемых женщин, детей и стариков не кормили, оставляли ночевать под открытым небом — словом, обращались с ними так же, как с предназначенными для уничтожения пленными красноармейцами в сорок первом году.

А вот что видели советские войска, наступавшие вслед подразделениям фон Манштейна:

«Отбили деревню... Ищем, где набрать воды. Вошли во двор, где заметили колодезный журавль. Резной деревянный колодец... Лежит во дворе расстрелянный хозяин... А возле него сидит его собака. Увидела нас, начала поскуливать. Не сразу до нас дошло, а она нас звала. Повела нас в хату... Пошли за ней. На пороге лежит жена и трое деток... Собака села возле них и плачет. По-настоящему плачет. По-человечески...»

«13-го ночью взяли село и наутро увидели, что они там натворили: мирных жителей расстреляли, раненых сожгли, хаты набиты трупами детей, стариков».

Это напоминало картины ада, неожиданно воплотившегося на земле. Там, где раньше были цветущие села, —теперь остались лишь пепелища, руины с трупами невинных людей.

«О том, что здесь была деревня, напоминают только стоя­щие как памятники над могилами — холмами куч головешек большие полуразрушенные и закопченные дымом глинобит­ные печи с широко разинутыми ртами и квадратными глазни­цами... Вокруг печек кое-где валяются искореженные в огне пожарища самодельные железные кровати с ажурными ис­кривленными спинками. Там же валяются большие и малень­кие чугунные и глиняные горшки. А на боках и спереди печек сквозь копоть просматриваются наивные и забавные рисунки, написанные химическими чернилами: «Корзинки подсолну­хов», «Парубок со своей дивчиной», «Котята с мячом», «Петухи-драчуны» и «Хохлатки с цыплятками»... Мы медленно продви­гаемся вдоль улицы.

В центре деревни, как и в любой, стоит журавель с высоко поднятым пустым деревянным ведром. Мы поспешили к ко­лодцу с надеждой глотнуть свежей и прохладной воды... Опус­каем деревянную бадью вниз. Бадья ударяется о что-то непо­нятное, но не о водную поверхность, словно колодец высох. Вытаскиваем бадейку и видим на ней кровь... Все ясно, в коло­дец немцы сбросили трупы...

Неподалеку от колодца опять видны трупы, совершенно об­наженных женщин и даже малолетних девочек. Мы накрыли их своими плащ-палатками и пошли, совершенно подавленные, дальше...

В одной из печек я увидел крупного и слегка опаленного се­рого кота. Он лежит на животе в классической позе, подобрав под себя лапы и положив рядом пушистый хвост. Его печальный взгляд совершенно безразличен ко всему окружающему миру.

Кот не обращает на меня никакого внимания и не собирает­ся удирать. У меня возникло сомнение: «А живой ли он?» И вдруг вижу, как у него из глаз текут слезы. Значит, живой... Мне очень хотелось погладить этого кота, но я не посмел, так как не заслужил этого...

В конце пепелища мы увидели почти призрачную женскую фигуру, которая в дыму внезапно появляется и также исчезает. Она, видимо, давно тут нас поджидает на краю дороги. Подхо­дим к ней вплотную и останавливаемся... Женщина хоть до крайности истощена, но стоит прямо. Ее пепельно-седые, гус­тые и волнистые волосы, до пояса, говорят о том, что она еще молода. Ее голова и лицо — пергаментная кожа, натянутая на череп. Заостренный и тонкий нос-клюв и глубоко запавшие глаза, бессильно опущенные костлявые руки и ноги-спички наводят на мысль, что перед нами человек, вышедший нам навстречу с того света. Мы боимся спрашивать ее о чем-либо потому, что в ней еле-еле теплится жизнь. Один из пожилых пехотинцев, у которого сохранилась еще вода, наливает в стаканчик и подает ей. Она взяла стаканчик в свои тонкие и дрожащие пальцы и медленно с наслаждением выпила. Затем вернула пустой стаканчик, произнося по слогам: «Спа-си-бо-чки, но вы запоздали». Выговорив эти слова, она свалилась на руки пехотинца, который стоял ближе всех возле нее. Ее голова отвисла назад с открытыми глазами, а руки свесились как пустые рукава. Мы поняли, что она мертва...

Наконец мы оказались на окраине деревни и подумали, что все уже позади. Но самое страшное мы увидели только тут. Вот они — все жители от мала до велика лежат рядом с дорогой. Пехотинцы, обнажив свои головы, медленно двигаются мимо нескольких сотен расстрелянных женщин, стариков, детей. Нам тяжело и стыдно. Я плачу навзрыд, задыхаясь от злости и ярости».

На этой злости, на ненависти к убийцам, советские войска в начале октября сорок третьего с ходу форсировали Днепр, объявленный немецким командованием «зимним оборонительным рубежом». Потом пленные немецкие офицеры жаловались: русские переправлялись «не по правилам». На плотах, сделанных из бочек, на рыбацких лодках, на бревнах, на воротах изб плыли через широкую реку советские солдаты; и когда немцы опомнились, передовые части уже твердо стояли на правобережье. Освободителей ждала столица Украины — прекрасный Киев.

...Фельдмаршал Эрих фон Манштейн в конце войны будет арестован англичанами. Военный трибунал приговорит его к восемнадцати годам тюрьмы — недопустимо мало, если учитывать количество уничтоженных под руководством фельдмаршала мирных граждан. Но и те фон Манштейн не отбудет полностью; через два с половиной года его освободят «по состоянию здоровья». На свободе фон Манштейн немедленно обретет богатырское здоровье и проживет еще двадцать один год. Когда западные союзники создадут ФРГ, одним из консультантов при создании новой западногерманской армии — бундесвера — станет гитлеровский фельдмаршал. В конце концов, он был не только палачом, ной лучшим германским военачальником Второй мировой1.

Ранней осенью сорок третьего над все еще удерживаемым немцами Киевом стоял черный, пахнущий человечиной дым. В Бабьем Яру, где лежали сотни тысяч убитых советских граждан, горели костры, на которых сжигали трупы. Эсэсовцы уничтожали следы своих преступлений.

Штандартенфюрер Пауль Блобель в сорок первом командовал солдатами, осуществлявшими убийства киевских евреев. Спустя два года он снова появился в городе — на сей раз как командующий зондеркоманды 1005. Рейхсфюрер СС был предусмотрительнее генералов вермахта, заваливавших пути отступления убитыми женщинами и детьми. Гиммлер не хотел, чтобы совершенные СС преступления стали известными; для уничтожения следов он создал зондеркоманду Блобеля. «Блобель имел задание найти все массовые захоронения на Востоке, организовать их вскрытие, сжигание трупов и уничтожение следов, — вспоминал оберштурм-баннфюрер Адольф Эйхман. — С этой целью он и двигался перед постепенно отступающим на запад фронтом и делал свое дело».

В зондеркоманде 1005 было с полдюжины эсэсовцев, они лишь надзирали за работами. Всю грязную работу должны были выполнять заключенные концлагерей, охраняла их местная вспомогательная полиция. По завершении работ полицейские расстреливали заключенных; после этого эсэсовцы уничтожали самих полицейских2.

Штурмбаннфюрер Авенир Беннигсен столкнулся с командой Бломбеля весной 1944 года под Новгородом-Волынским. Под городом было место массового уничтожения евреев; именно его приехали уничтожать эсэсовцы.

«Зимой трупы не разлагались. Когда вскрыли могилы, только-только началось разложение. И вот могила, в которой несколько тысяч женщин. Только женщины, женский транспорт, видимо, был. Когда землю вскрыли, пар оттуда пошел. И вот эта сволочь стоит и изволит шутить: «Какие горячие!» А перед нами лежит девчоночка лет 17—18... изумительной красоты, ну, гнить еще не начала, но пар идет. «Какие горячие, если бы знал, я бы на несколько дней продлил ее жизнь».

От этих слов советского разведчика — а именно им был Беннигсен — просто затрясло. Это чувство он не забыл даже много лет спустя: «Понимаете, что я в этот момент чувствовал! Я близок был к провалу. Если бы он на меня посмотрел, то увидел бы, что рука моя потянулась к пистолету. Думаю, сейчас хлопну тебя и скажу: «Ну, лежи, сволочь, рядом», причем в живот, как они любили делать. Четыре пули в живот — эсэсовский квадрат назывался».

В тот день, среди копоти сжигаемых трупов, смерть прошла мимо Блобеля. Его в сорок восьмом году повесят американцы.

Смоленск, старинная крепость, защищавшая страну от нашествий с Запада, был освобожден 25 октября 1943 года. Это был лишь один из сотен городов, освобожденных в ходе летнего наступления. Немецкие пропагандисты утверждали, что русские войска умеют воевать лишь средь зимних снегов и морозов. Что ж! Красная Армия наглядно продемонстрировала обратное.

Но и под Смоленском, и под другими освобожденными городами советские войска видели одну и ту же картину.

«Мы едем по изуродованному, взорванному и сожженному миру, по земле, изуродованной взрывами мин, по полям, словно оспой, обезображенным воронками, по дорогам, которые немцы, отступая, разрубили, как человеческое тело, на куски, взорвав все мосты.

Земли Смоленщины стали пустыней. Редко-редко на дороге попадется согнувшаяся старуха, везущая за собой санки, на которых сложены два узла и торчит крышка самовара.

Проезжаем одну деревню за другой, и те, кто остался жив, стоят посреди своих опустевших домов, над развалинами своих изб».

Мотивы, по которым отступающие немецкие войска оставляли за собой выжженную и опустошенную землю, четче всего изложил безымянный унтер-офицер вермахта. «Если мы отойдем до границы, — записал он в дневнике, — то у русских от Волги до немецкой границы не останется ни одного города, ни одного села. А этого они, наверное, не выдержат. Да, здесь господствует «тотальная война» в высшем ее совершенстве. То, что здесь происходит, — это нечто невиданное в мировой истории. И, несомненно, это является решающим для исхода войны, а именно — в нашу пользу»1.

«Позавчера мы оставили Новгород-Северский, — писал домой немецкий солдат. — Город сожгли. Сжигаем также все деревни, которые оставляем. Сегодня мы снова спалили большое село. Жители стоят рядом и должны смотреть, как горят их дома».

«Дорогая жена, — писал другой, — ночью, отступая, мы все сжигаем. Горят целые деревни. Весь урожай на полях также должен быть сожжен. Дома мы грабим, так как жители уходят из деревень. Как ты думаешь, что лучше — таскать добро с собой или отправлять тебе?»

Но главным в тактике «выжженной земли» было не уничтожение домов, не сожжение посевов. Главным было убийство мирных жителей. Конечно, нацисты предпочли бы угнать людей на принудительные работы, но Красная Армия наступала слишком быстро.

«Во время отхода у нас много хлопот, все время надо быть начеку, — писал брату фельдфебель 6-й пехотной дивизии Герман Штольц. — Возле Гомеля мы заметили в лесу кучку женщин. Они вздумали прятаться. При других обстоятельствах мы погнали бы их на сборный пункт, но здесь положение было напряженным, и я приказал моей роте ликвидировать женщин. Мои автоматчики не заставили себя долго просить, все было разрешено в три-четыре минуты».

Отступая из-под Ржева, немецкие солдаты загнали население одного из сел в церковь. Вокруг гремели взрывы, горели дома и люди, за два с лишним года четко понявшие, что такое оккупанты, точно знали: сейчас храм сожгут. Сейчас придет смерть. Кто-то кричал, кто-то плакал. Люди обнимались, прощая друг другу давние обиды, прощаясь с жизнью.

А потом вдруг стало тихо. Люди подумали, что это пришла смерть, и бросились к заколоченным окнам. Но огня не было; по снегу в белых маскировочных халатах к храму шли солдаты. Они шли беззвучно, словно ангелы, и на их шапках светились красные звезды.

«Это было воскресение, — вспоминала одна из женщин. — Обнимались, целовались. Слезы и плач. Очень торжественно. Воскресли из мертвых. Это — Воскресение».

Но так везло немногим.

В деревне под Вязьмой красноармейцы, сняв шапки, смотрели в овраг. В овраге лежали убитые немцами старики и женщины, незакопанные. Одна с ребенком.

— Робеночка не пожалели, — шептал немолодой сапер. — Робеночка не пожалели.

При отступлении из деревни Драчево Гжатского района помощник начальника немецкой полевой жандармерии лейтенант Бос согнал в один из домов двести человек из окрестных сел, закрыл двери и поджег дом. Среди сгоревших было мало мужчин — все больше старики, женщины и дети3.

Когда близ деревни появились немецкие факельщики, 95-летний старик Кирилл Матвеевич Кривенков отказался убегать. «Я ему говорю: «Пойдем со мной в лес, а то они тебе хату запалят». — «А я их вилами, коли придут! Потом нехай палят», — рассказывала потом соседка. — Когда немцы зажигали деревню, люди побежали в топь. Немцы подошли к его хате, а он вышел со двора с вилами. Навстречу ему немец с соломой — поджигать. Он ударил его в живот вилами. Другие немцы его схватили. Он минут пятнадцать кричал: «Ратуйте!» Они ломали ему руки и сломали в костях, а потом застрелили его из нагана в ухо. И дом спалили...»

...Много лет спустя мальчишка, живший в одной из таких деревень, вспоминал, как с матерью и соседками сидел в овраге недалеко от деревни. «Из оврага была видна деревня, и было видно, как отступавшие немцы жгут хату за хатой. И женщины, глядя на это зрелище, молились богу и крестились. Это была благодарность за то, что они сами остались целы, что их миновала смерть, а о домах уже не думали».

Когда наконец приходили советские войска, их встречали люди, обитающие в развалинах собственных домов. «Деревушка на Брянщине, только-только освобожденная, — вспоминал один из красноармейцев. — Погреб, на нем крыша из кукурузных стеблей, и там, в земле, живут «сводные» семьи, то есть те, кто остался жив, — чей-то ребенок, чей-то старик. Женщина из погреба показала мне рукой на мужика — он был полицаем. На глазах селян вырезал на груди ее четырнадцатилетнего сына звезду, выколол глаза, а когда стал рубить по одному пальцу, мальчик умер. Женщина говорила и — не плакала».

Наступившая зима была безжалостной к потерявшим жилье людям, гревшимся у собственных развалин. Ни теплой одежды, ни еды. И, несмотря на помощь армейских и гражданских властей, многие из тех несчастных не пережили зимы.

«Напрасно гитлеровцы пытаются говорить о военном значении «зон пустыни», — возмущенно писал Эрен-бург. — Подожженные деревни не остановили русских танков, которые прошли от Льгова до Житомира. Красная Армия привыкла ночевать в лесах: спокойней — нет мишеней для вражеской авиации. Русские солдаты тепло одеты. Они обойдутся без изб. Погибнут старики и дети.

Украина славилась яблоками. Я видел срубленные и спиленные плодовые сады. Военное значение? Какая глупая шутка! Срубить в селе сто яблонь — и это задержит Красную Армию?

Я видел тысячи молочных коров, застреленных немцами... Неужели убийство коров, овец, свиней может задержать Красную Армию? Ведь корова — это не цистерна с горючим. Но коровы — это молоко для детей».

А германское командование изобретало все новые и новые способы ослабить русских. Можно, например, угонять не только военнообязанных, не только женщин и стариков, но и малолетних детей: от десяти и младше. В документах вермахта указывается: «При проведении этой акции речь идет не только о недопущении непосредственного увеличения военной мощи противника, но и об уменьшении его биологической силы на далекое будущее. Кроме того, вывезенные дети являются удобным средством обеспечения организованной эвакуации взрослого населения»1.

Военнопленных, которых можно было уничтожать, уже не оставалось: не немцы брали в плен красноармейцев, а красноармейцы — немцев. Но уж если в руки солдат вермахта попадался пленный, его ждала лютая смерть.

На Витебском направлении советские части выбили немцев из очередной деревни; идя среди разрушенных домов, разведчик Евгений Черепанов заметил, что у немецкого блиндажа чуть поодаль стоят солдаты.

«Когда я подошел к ним, то сразу заметил их хмурые лица.

— Что у вас тут, ребята? — бойко спросил я.

— А зайди в блиндаж, сержант, — сказал кто-то из солдат. — Зайди и все узнаешь сам...

Я быстро сошел в хорошо оборудованное помещение с толстым, в три наката, перекрытием и осмотрелся. На обитых тесом стенах висели немецкие плакаты и портрет Гитлера. У правой стены я увидел большой деревянный крест, а на нем распятого человека. Голова, руки и ноги его были прибиты к доскам крестовины большими гвоздями. Он был догола раздет, грудь его исколота штыком или кинжалом, а лицо страшно изувечено жестокими побоями. Ясно, что его зверски пытали...

Как ты знаешь, разведчики — люди не трусливого порядка, но, поверь мне, увидел я все это — и мурашки побежали у меня по спине»1.

Разведчики шли впереди войск и поэтому первыми видели ужасные картины нацистских преступлений; если же они попадали в руки к немцам, на пощаду им рассчитывать не приходилось. Офицер военной разведки Василий Князев вспоминал, как однажды в разведывательном поиске пропал его подчиненный. Его нашли лишь через несколько дней. «Выбив фашистов из укреплений, мы нашли труп героя-разведчика. У него были выломаны руки в плечах, отрезано ухо, на спине выжжена звезда, вырваны ногти»2.

...В приднепровском Кременчуге советские войска освободили лагерь военнопленных. Виселицы здесь были необычные — людей подвешивали на железные крючья: за ребро, за ногу, за руку, за все конечности одновременно, за челюсть. Когда в лагерь ворвались красноармейцы, на этих крючьях висело около сотни человек. И, несмотря на все усилия, живыми удалось снять лишь двенадцать — пятнадцать3.

* * *

На немецкий тыл сыпались листовки, обращенные к разным мастям коллаборационистов. Их содержание было примерно одинаковым.

«Полицейские! Красная Армия скоро будет здесь. Смывайте с себя позорное пятно, искупайте вину перед Родиной, не бойтесь партизан, а бойтесь немцев. Они вас обманут. Не давайте немцам угонять ваш народ в Германию и увозить добро, срывайте мобилизацию, помогайте населению укрываться от нее, организуйте население — вы вооружены, защищайте население от расправ немецких, перебейте немецких холуев, вместе с населением и обозами приходите к нам, к партизанам. Если не сможете связаться с нами, действуйте самостоятельно. Смелее на подвиги во имя советской Родины!»

На кого-то действовали напоминания о необходимости спасения жизни, на кого-то — патриотические призывы вспомнить о Родине; как бы то ни было, полицейские и солдаты «восточных батальонов» бежали от оккупантов столь массово, что партизаны с трудом принимали всех.

На фронте «восточные части» также особой устойчивости не демонстрировали. От перехода к советским войскам их удерживал лишь страх: обозленные фронтовики еще могли удержаться при виде пленного немца, но уж изменников Родины уничтожали немедленно — несмотря на все усилия политработников и терявших ценные источники информации «смершевцев».

Однако когда самосуд удавалось предотвратить, результаты оказывались потрясающими. Уже в начале сорок третьего Военный совет Юго-Западного фронта указывал:

«В прошедших боях против наших частей немцы, ощущающие громадные недостатки в людских ресурсах, а также с целью сохранения своих собственных остатков, бросили в бой охранные отряды и отдельные формирования из бывших русских военнопленных, казаков и предателей. Изучение этого вопроса показывает, что эти формирования в большинстве случаев созданы немцами путем запугивания и обмана. Некоторая устойчивость, проявленная в боях отдельными отрядами, как стало известно из показаний пленных, объясняется угрозами со стороны немцев и боязнью быть расстрелянными нами при захвате в плен...

В районе деревни Поповка Богучарского района майорТатаренко заслал пленного обратно в отряд. Последний вскоре привел на нашу сторону 130 человек.

В деревне Верлюдовка подполковник Лобанов заслал пленного обратно, который привел с собой 63 человека...

Приказываю: ...Отдельные отряды после проверки и изъятия из них организаторов и предателей испробовать в боях на наиболее трудных участках».

К сорок четвертому на советскую сторону стали переходить даже прибалтийские подразделения, бывшие до того самыми верными союзниками немцев. Конечно, карателям, залившим кровью всю оккупированную территорию, рассчитывать на пощаду не приходилось; однако мобилизованные прибалты в 1943—1944 годах отдавать свои жизни за германский Рейх не желали.

«Эстонский глава правительства, генерал Данкерс, выразил полную поддержку в борьбе за свободу своей родины. Правда, он не мог воспрепятствовать тому, что все больше эстонских солдат, в том числе целые подразделения полиции, стали перебегать к противнику», — иронизирует летописец группы армий «Север» Вернер Хаупт2. Только за один месяц из 4-го и 6-го эстонских пограничных полков на советскую сторону перешло 6 офицеров и 923 рядовых.

Не лучше обстояло дело и в Латвии. Здесь командование группы армий «Север» вместе с абвером задумало создать специальное подразделение для масштабных диверсионных действий в советском тылу. Командовать подразделением назначили латвийского генерала Ку-рейльса, имевшего с абвером давние и прочные связи. Однако уже вскоре после своего создания подразделение расформировали. Причина оказалась тривиальной: среди изъявивших желание сражаться в советском тылу добровольцев большинство хотело лишь как можно быстрее оказаться на «той стороне». Немцы арестовали 595 офицеров и солдат, а генерала Курейльса отослали в Рейх.

В мае 1944 года немцам пришлось арестовать и разоружить всю литовскую полицию «ввиду ее абсолютной ненадежности». Гебитскомиссар белорусского города Новогрудок писал: «В дни эвакуации тыловая оборона полностью отказала. Большая часть сил с оружием в руках перешла на другую сторону. То же самое относится и к белорусским охранным подразделениям. Лишь небольшой процент вместе с немецкими полицейскими силами ушел на запад».

Впрочем, немало натасканных абвером прибалтов остались в лесах — воевать в советском тылу. Готовились воевать с Советами и бандеровцы на Западной Украине. Хотя отношение рядовых бандеровцев к оккупантам было весьма негативным, планы националистов очень хорошо вписывались в немецкую стратегию.

В ожидании прихода Красной Армии бандеровцы устроили в подконтрольных им районах чистку, уничтожая подозрительных. Первой жертвой украинских националистов стали бывшие военнопленные, осевшие в селах. Некоторые из них были отпущены из лагерей в сорок первом, некоторые бежали — но в любом случае эти люди могли разрушить систему и методы действий бандеровских организаций. Поэтому краевой провод приказал уничтожить всех. «Убийства носили самый зверский характер, — пишет историк Арон Шнеер. — Только в одном Гощанском районе Ровенской области было замучено и убито около 100 пленных. Трупы погибших, а в ряде случаев и живых людей с привязанным на шею камнем бандеровцы бросали в реку Горынь. Так были уничтожены тысячи пленных бойцов и командиров Красной Армии, в том числе и из украинцев восточных районов».

Киев был освобожден к ноябрьским праздникам. Золото куполов, сады, дома и цветы. Советские солдаты идут по улицам ликующего древнего города. Это — вершина беспрерывного пятимесячного наступления. От Харькова до Днепра теперь снова советская земля, и скоро свободной будет вся Украина.

Советские войска остановились, подтягивая тылы, принимая новую технику и пополнения; готовясь к новому наступлению. Зимняя кампания принесла успехи, поразившие даже советское командование: к апрелю сорок четвертого вся Украина, кроме расположенных вокруг Львова областей, снова стала советской.

Когда войска вступали в очередное освобожденное украинское село, им навстречу вышли женщины.

«Особенно запомнилась одна: невысокого роста, лицо изрезано глубокими морщинами, совершенно седая.

— Бабушка, напиться бы? — попросили бойцы.

— Какая я бабушка. Мне двадцать пять лет.

Все так и ахнули! Оказалась, что эта украинка работала в Германии, на химическом заводе... Принесла она из хаты фотографию. Показывает, какой была до фашистской каторги. На карточке молодое, полное лицо, весело глядят на мир карие глаза. А сейчас ей на вид дашь пятьдесят, не меньше.

— Работала по 16—17 часов в сутки. Кормили плохо, били. Подруга, Маруся, повесилась. Не выдержала издевательств... — глухо говорила седая девушка».

Настала очередь Белоруссии. В начале зимы сорок четвертого войска маршала Рокоссовского попытались пробиться на Витебск и Полоцк, однако немцы парировали удар, перебросив дивизии из группы армий «Север». Этот успех аукнулся под Ленинградом; там под напором советских войск фельдмаршалу фон Кюхлеру пришлось оставить тщательно возведенные за почти три года оборонительные рубежи и отступить к Пскову. Блокада Ленинграда была снята.

Наступавшие на севере советские войска то и дело натыкались на лагеря, в которых содержались угнанные оккупантами люди. «Более тысячи человек сидело под открытым небом. Их нужно было где-то разместить, накормить, помочь собраться с силами для предстоящего возвращения на родину, — вспоминал один из советских офицеров. — Преимущественно это были жители Ленинградской, Псковской и Новгородской областей. Более трех лет их терзали гитлеровцы, воспитывая в них рабский дух «нового порядка». Страшно было смотреть на эту изуродованную фашистскими садистами человеческую массу. Люди были настолько вымуштрованы в подобострастии, забиты, запуганы, что мы даже задавали себе вопрос: «А наши ли это люди? Советские ли это люди?» — не верилось, что за такое исторически короткое время можно настолько изуродовать человека. Наши, советские люди, встречая нас, советских офицеров, по инерции продолжали пугливо вскакивать, снимать шапки и подобострастно, унизительно сгибались — они пытались кланяться нам!»

Впрочем, не это было самым страшным. Освобожденные города и села Ленинградской области оказались обезлюженными мало что не под корень. Лишь менее трети населения, жившего здесь до оккупации, дожило до прихода советских войск. Уничтожено и угнано на каторгу было около одного миллиона двухсот тысяч человек2. И солдаты плакали, то тут, то там натыкаясь на массовые захоронения...

Тем временем в Белоруссии Рокоссовский, перегруппировав свои войска, в конце февраля взял Рогачев и Быхов, явно нацеливаясь на Могилев.

Под Рогачевом еще продолжались бои, когда несколькими десятками километров южнее жителей города Жлобина собрали на железнодорожной станции. Молодых отобрали и увели; что с ними стало, не узнал никто. Остальных загнали в теплушки. «Куда нас везли, мы не знали, но все предчувствовали недоброе, — вспоминала одна из женщин. — Разгрузили под вечер 15 марта. Ночью по колено в липкой грязи нас погнали в лагерь. Из этого лагеря нас перегнали во второй. В дороге немцы били нас, отстававших расстреливали. Вот идет женщина с тремя детьми. Один малыш упал, немцы стреляют в него. Когда же мать и двое ее детей в ужасе оборачиваются, солдаты поочередно стреляют в них. Мать поднимает истошный крик, и этот крик обрывается выстрелом в упор. Идут мать и сын Бондаревы. Ребенок не выдержал утомительного пути и упал. Мать наклоняется над ним, она хочет утешить его словом... Немцы застрелили их»'.

Лагерь, в который гнали жителей Жлобина, был одним из многих, созданных для угоняемых советских граждан. Несколькими днями позже в Полесье на передовом крае немецкой обороны советские части обнаружили сразу три лагеря, в которых находилось свыше 33 тысяч человек. Доклад, посланный в Москву, позволяет составить впечатление об этом новом изобретении оккупантов.

«Лагеря представляли собой открытую площадь, обнесенную колючей проволокой. Подступы к ним были заминированы. Никаких построек, даже легкого типа, на территории лагеря не было. Заключенные помещались прямо на земле. Многие из них, потерявшие способность двигаться, без памяти лежали в грязи. Заключенным было запрещено разводить костры, собирать хворост для подстилки. За малейшую попытку нарушения этого режима гитлеровцы расстреливали советских людей.

Создавая концентрационные лагеря у переднего края обороны, немцы, во-первых, выбирали места для лагерей там, где они не надеялись удержать свои позиции; во-вторых, концентрируя большие массы советских людей в лагере, они размещали в них преимущественно детей, нетрудоспособных женщин и стариков; в-третьих, вместе с истощенным и нетрудоспособным населением, находившимся в антисанитарных условиях, они размещали в лагерях тысячи сыпнотифозных больных...

Среди освобожденных из этих лагерей детей до тринадцатилетнего возраста было 15 960 человек, нетрудоспособных женщин — 13 072 и стариков — 4448...»

Удачно начавшееся наступление Рокоссовского прекратила оттепель. Завязнув в болотистой белорусской местности, советские войска остановились до лета.

Наконец,час настал. Через три года после немецкого вторжения, 23 июня 1944 года, Красная Армия приступила к освобождению Белоруссии. Продвижение советских войск в сорок четвертом было даже более стремительным, чем вермахта в сорок первом. Под Бобруйском немецкие войска попали в котел; через неделю после начала наступления пленных там считали десятками тысяч. Немецкий тыл был дезорганизован многочисленными партизанами, взрывавшими мосты и железные дороги, блокировавшими станции и громившими гарнизоны. Советские танки наступали там, где, казалось, пройти было невозможно; пути указывали партизаны и местные жители. Пройдя лесами, танкисты Ротмистрова неожиданно появились в Минске, к северу и к югу от которого уже замыкались советские клещи. К востоку от белорусской столицы не успевшие отступить немецкие войска попали в новый котел. На двенадцатый день битва за Белоруссию была фактически закончена.

Страшную картину увидели освободители. Хоть наступление и было столь стремительным, что отступавшие немецкие части не успевали превращать оставляемые ими земли в «зону пустыни», следы продолжавшейся бесконечные три года оккупации были повсюду. Выжженные деревни, полуразрушенные города и могилы. Очень много братских могил.

«Когда наши вошли в Борисов, они увидели гору обугленных трупов. Это было в лагере СД. Там немцы держали полторы тысячи жителей — мужчин и женщин, стариков и детей. 28 июня, накануне отступления, немцы сожгли обреченных. Часть они погнали к Березине на баржу и баржу, облив бензином, подожгли... В Борисове бойцы шли мимо Разуваевки, где немцы в течение трех дней расстреляли десять тысяч евреев — женщин с детьми и старух. Дойдя до Минска, бойцы увидели лагерь для советских людей в Комаровке; там немцы убили четыре тысячи человек... Вот деревня Брусы. Была деревня, теперь пепел. Бойцы обступили старика Алексея Петровича Малько. Он рассказывает: «Вчера... Сожгли, проклятые.. . Двух дочек сожгли — Лену и Глашу».

...Возле Минска есть страшное место — Большой Торостянец. Там немцы убили свыше ста тысяч евреев. Их привозили в душегубках. Желая скрыть следы преступлений, немцы в Большом Торостянце жгли трупы, вырывали закопанных и жгли. Убегая, они убили последнюю партию, сожгли и, спеша, не дожгли, Я видел полуобугленные тела — голову девочки, женское тело и сотни, сотни трупов. Я многое видел в жизни, но не скрою — я не мог шелохнуться от боли и гнева».

Это описанное Эренбургом чувство испытывали все советские солдаты. Родная земля была освобождена, немецкие войска — выбиты за границу, и уже ясно виделся впереди тот счастливый день, когда над поверженным Берлином взовьется красное знамя Победы.

Но даже долгожданная Победа не могла исправить то, что сотворили на советской земле оккупанты. Тогда, в сорок четвертом году, точных цифр никто не знал. Но каждый солдат и офицер, с боями прошедший от Сталинграда и Москвы до границы, знал о немыслимом, непредставимом страдании и горе, которые принесла людям нацистская оккупация. Можно отстроить дома, можно отомстить убийцам — но как вернуть к жизни всех тех, кто покоится в бесчисленных расстрельных рвах, чей пепел мешается с золой сожженных жилищ, всех тех, кого умертвили пулей, газом и голодом?

Никогда уже не научится говорить младенец, чью голову разбили об угол дома.

Не засмеется мальчишка, погибший на каторжных работах в Рейхе.

Не встретит своего суженого девушка — после изнасилования солдаты вермахта перерезали ей горло.

Седой старик не побалует своих внучат — в огненном аду уничтоженной карателями деревни погибли и старый, и малый.

Деревни сожжены вместе с жителями. Колодцы набиты трупами. На городских перекрестках не светят фонари — там висят покойники. Вокруг поселков и городов проседает земля, указывая на места массовых захоронений.

Увидеть все это было слишком невыносимо для человека.

«У нас умер один капитан в день, в первый день, когда мы ступили на немецкую землю, — вспоминала много лет спустя медсестра Тамара Кураева. — У него все родные погибли. Это был храбрый человек, он так ждал... Этот день... Когда он увидит их землю, их несчастье, их горе. Как они плачут. Их руины... Он умер просто так, не раненый, ничего. Дошел, посмотрел — и умер...»