Часть I.
Жизнь до и во время войны

Глава 1.
Детство и юность

Казаки

Родился я 18 сентября 1922 года в станице Исправной Баталпашинского отдела Кубанской казачьей области. Заселяться казаками «Кавказской Линии» она начала в 1856 году. Мои предки были выходцами из Моздока. Так об этом рассказывала бабушка по отцовской линии, которую привезли в эти края девочкой. Она еще помнила рассказы приходивших на Кубань на заработки косарей, поведавших о том, что царь в России крестьянам «волю объявил». В 1956 году я окончил курс наук Военной академии имени М.В. Фрунзе и это совпало со столетним юбилеем станицы. Проходило это торжество весьма скромно в те все еще бедные послевоенные годы. Единственное, чем я смог ознаменовать это событие, было то, что я нашел нашу хату, построенную сто лет назад, и успел ее сфотографировать на память потомкам. Сколько раз за столетие перекрывали соломенную крышу, установить было невозможно, но первозданный ее вид был таким же, как и век назад.  

Истоки реки Кубань и ее притоков Большой и Малый Зеленчук начинаются с вечных ледников Главного Кавказского хребта недалеко от высочайшего горного массива Эльбруса. Перпендикулярно главному хребту на север отходят отроги гор, постепенно снижаясь и переходя в равнину На берегах рек в горах селились преимущественно горцы-мусульмане, занимавшиеся в основном скотоводством, а севернее на равнинных плато располагались казачьи станицы и хутора.

Коренными народностями здесь были карачаевцы, черкесы, абазины и ногайцы, хотя позднее появилось несколько греческих поселений. Русское население было перемешано с выходцами из Украины еще со времен Екатерины Великой. За многие годы совместного проживания русский и украинский языки так сильно смешались, что нашу речь в шутку стали именовать «перевертнем» В дореволюционные годы антагонизм между русскоязычным и коренным населением частично проявлялся в виде грабежей на дорогах, в которых были повинными обе стороны. Мой дед по линии отца — Кондрат, возвращаясь с базара, был убит на дороге с целью грабежа. Первоначально обнаружили его коней в одном из аулов, а через год, во время вспашки, был обнаружен и труп в борозде Виновных, конечно, не нашли.  

Жители станиц занимались главным образом хлебопашеством и одновременно животноводством на горных пастбищах, выращивали на полях пшеницу, кукурузу, подсолнечник, гречиху, просо, ячмень, овес и другие злаки. Хорошо вызревали корнеплоды (картофель, свекла) и тыквы. На приусадебных огородах росли огурцы, помидоры, капуста и прочие овощи. Животноводство было тоже многоотраслевым: лошади, крупный рогатый скот, овцы, козы, домашняя птица. Природные условия были хорошие, так как близость гор благоприятствует регулярным осадкам, однако нередко бывал и градобой. На приусадебных участках произрастали практически все фруктовые деревья. В ближайших горных отрогах, покрытых лесными массивами, было много калины, кизила, терна, малины, грибов и черемши. В реках и прудах вылавливали форель, усачей, голавлей и другую рыбу горных водоемов. Лесные массивы обеспечивали население строительными материалами и долгие годы топливом.

Обрабатываемые земельные наделы выделялись только на мужское казачье население независимо от возраста Иногородние жители не получали землю, а арендовали ее у безлошадных и нерадивых казаков или у правления станичного атамана. Согласно веками сложившейся казачьей общности и укладу, оброке них не взимался. Все выращенное оставалось собственностью хозяина, но за это казак обязан был содержать строевого коня, седло, всю походную амуницию всадника на случай призыва на службу, на войну и на учебные сборы

Следует отметить, что натуральность хозяйства проявлялась и в том, что многое из производимого шло в переработку внутри самого двора. Все хозяйства высаживали коноплю, мочили ее, сушили, теребили, потом пряли и ткали полотно для нижнего и постельного белья. Шерсть овец также прялась и шла на сукно, вязание платков и шалей для женщин и чулок на всю семью. Из нее изготовлялись валенки, бурки и кошма. Шкуры животных шли на выделку кож и овчин. Почти всеми этими промыслами занимались иногородние. Они были мастерами на все руки и порой жили богаче, чем казаки, бесплатно владевшие землей. Из иногородних состояли артели строителей,  кровельщиков, стекольщиков, плотников, портных. Они также были машинистами, мельниками, масло — и сыроделами. Профессии передавались из рода в род. Когда я в последние годы жизни матери поинтересовался у нее, а что же умели делать казаки, то она ответила: «На коне джигитовать, лозу на скаку шашкой рубить, землю пахать, сено косить, за скотом ухаживать». На первый взгляд и это не мало, но все это умели делать и иногородние мужчины, но, кроме того, они ведь были и хорошими мастеровыми...

Считалось обязательным казачонку хоть две зимы походить в школу, чтобы умел со службы написать письмо родным. Девочкам из казачьих семей посещать школу было излишним. Их уделом было ведение хозяйства и присмотр за младшими детьми. Дети иногородних семей посещали церковно-приходскую школу, и в ней учились и девчонки из их семей, хотя обучение в этой школе было для всех платным.

Десятилетиями сложившийся быт казачьих станиц оставался неизменным, так как далее базара на удаление 50–60 верст никто не выезжал. Если служивый попадал в свой полк, то и там, кроме казармы да летних лагерей, ничего не видел. Все семьи жили примитивно, замкнуто и совершенно не стремились улучшать свою жизнь и быт нововведениями. Только в начале двадцатого столетия наиболее зажиточные хозяева в складчину или на паях начали строить на реке мельницы, покупать паромолотилки, строить маслодельни и сыроварни. Выделка кож, валяной обуви производилась кустарями-иногородними. Механиками, кочегарами и мастерами тоже обычно были представители иногородних. Казак скорее мог выбиться в унтер-офицеры на службе, чем овладеть мало-мальски сложной профессией мастерового.

Так жили мои земляки десятилетиями. Участвовали в войнах, трудились на полях и фермах. Напивались на свадьбах и во время праздников, были участниками кулачных боев на Масленицу. В полемику не вступали, учиться не хотели, довольствовались тем, что имели. Состояние хозяйства зависело не столько от ума, сколько от усердия в поле, на ферме и приусадебном хозяйстве. Семьи были многодетными. Считалось удачным, если было больше  мальчишек, так как земельный надел нарезался на двор из расчета числа мужского пола в хозяйстве. После женитьбы сына отец не спешил отделять молодых на собственное «дело», а придерживал в своем дворе, обучая сына и сноху «уму-разуму». Это приумножало доход общего хозяйства. Именно такие хозяйства после революции в стране стали именоваться кулацкими. Как правило, в таких семьях присмотр за детьми осуществляли бабушки, а снохи трудились в поле или на кошарах от зари до зари, зимой и летом.

Отец, еще в пору моего детства, рассказывал о такой семье, проживавшей рядом с нами. У соседа были четыре сына, и все они после женитьбы проживали вместе, трудясь в поле и на кошарах. Семья содержалась в режиме строжайшей экономии, и почти все необходимое производилось в доме, начиная от продуктов питания до одежды и обуви. На сбережения купили паровую молотилку и мельницу. Пришлось нанимать машиниста и мельника, так как свои сыновья, кроме как запрячь и выпрячь животных, больше ничего не умели. В годы Гражданской войны пришли большевики, как тогда именовали отряды Красной Армии. Наш сосед и другие, подобные ему, оказались в списках «контры». За «вражескую» пропаганду эти безграмотные хозяева были приговорены к расстрелу, тогда их вели за станицу для приведения приговора в исполнение, то сосед снял с себя шубу, единственную вещь, приобретенную им на рынке, и бросил близким, чтобы она не перешла в руки его палачам.

Второй рассказ я услышал от матери, уже будучи пенсионером, незадолго до ее кончины. Такие ее исповеди можно было услышать в дни праздников или во время прополки огорода или уборки картофеля, когда руки заняты, а язык свободен. Еще девушкой мать имела подружку из бедной семьи.  Замуж она вышла тоже за бедного, к тому же хромого с детства. В силу инвалидности он сдал в аренду свой земельный надел и пошел в батраки в качестве чабана на ферму видного на Кубани землевладельца Мамонтова, который арендовал у станичного атамана балку Башкирка под выпасы трех отар овец местной породы. За эту балку он построил станице два здания: атаманское правление с медпунктом и школу. Жена чабана в качестве батрачки работала стряпухой. Так они и трудились несколько лет на хозяйских харчах и его одежде без зарплаты. По истечении пяти лет управляющий отпустил чабана с женой, купив им в станице приличный дом и дав пару быков, пару лошадей с телегами и корову. Эти самые бедные батраки в один день стали зажиточными и повели свое хозяйство. Живность множилась ежегодно, земля плодоносила, работали днем и ночью, не жалея себя и рабочий скот. Очень тяжелым был труд хлебороба и скотовода. В страдную пору каждую ночь приходилось недосыпать. Чтобы после утренней дойки нескольких коров отнести на сыроварню молоко, нужно было вставать за пару часов до рассвета и поздно ложиться. Разбогатели, вступили в пай на сыроварне, куда сдавали излишки молока, а через пару лет все это было конфисковано и муж-инвалид оказался в тюрьме, откуда и не вернулся. Жена после вступила в колхоз, а в голод 1933 года утаила в личном хозяйстве семь корнеплодов кормовой свеклы и спрятала их в канаве. Досужие комсомольцы щупами нашли утайку, и получила она за каждый бурак по году исправительных лагерей на Урале.

Долго раздумывали лагерные писаря, как внести ее происхождение в книгу учета, и решили: раз деревенская, то значит, «помещица». Она и слова такого не знала, так как в станицах помещиков не было, да и безграмотная была. Ну, им было виднее. Определили ее на прикухонное хозяйство откармливать свиней. Дело хорошо знакомое и совсем не хитрое. Хозяйство приумножалось, привесы росли, а с ним и хлопот прибавлялось. И дали ей в подручные двух бывших дворянок по происхождению. Вот из их рассказов она узнала, кто такие помещицы. Обучила их ремеслу свинарок, и начальство перевело ее уборщицей административного здания лагеря. Здесь она тоже вышла в передовые, так как даже лагерный труд ей казался легче.  чем когда-то добровольное «вкалывание» в своем единоличном хозяйстве.

Когда пришла разнарядка выделить заключенных для работы на рыболовецких судах Охотского моря на разделку рыбопродуктов, то она охотно дала свое согласие и там провела оставшиеся три года заключения. За ударный труд ее на несколько месяцев досрочно освободили. Вручили проездные документы и как ударницу попросили сказать «речь» на прощание. Не растерявшись, она встала на колени перед начальством, позади которых на стене висел портрет вождя, и произнесла такие слова: «Спасибо большое тебе, товарищ Сталин, зато, что приказал раскулачить меня и освободил от моего большого хозяйства, при котором я не знала ни сна, ни отдыха круглый год, даже в праздники. Я ничего не видела, кроме хаты, огорода, земельного надела, скота и беспробудного труда. Я не видела даже железной дороги и поезда. Так и умерла бы, ничего этого не увидев. А в тюремных вагонах я увидела по стране большие города, на море видела всевозможную рыбу и ела ее вдоволь. В заключении я отоспалась от всех единоличных трудов и забот о домашнем хозяйстве». Поклонилась до палубы и сотворила крестное знамение. Начальство не знало, что делать: аплодировать или срок прибавить за такое чествование вождя. Потом поверили в искренность чувств и отпустили с миром. Предложили остаться по вольному найму, но ей не терпелось скорее вернуться домой, чтобы рассказать обо всем увиденном своим людям. Зная хорошо земляков, я искренне поверил каждому слову из рассказа моей родительницы, услышанного от подруги детства.

Воспоминания всегда переносят меня в дедовскую хату, в которой бабушка родила Филиппа, Дмитрия, Романа, Ефима, Захара, Матрену, Федора и Аксинью. Была еще дочь, имя которой уже не вспомню, как и тех, кто умер в младенчестве. Филипп и Дмитрий в Первую мировую войну удостоились по два солдатских Георгия, Ефим воевал в красных и погиб в прикумских песках, командуя с тремя классами образования якобы бригадой. Федор умер от тифа, а Матрена утонула в Кубани вместе с котлом, которым черпала воду для приготовления каши. Отец служил кадровую службу в Ленкорани, а все остальные  годы прожил в родном краю. Мать Марфа Онуфриевна, урожденная Панченко, родилась в 1901 году и была последним ребенком тоже в многодетной семье. Самым старшим сыном был Спиридон, видимо 1886 года рождения, потом появилась Феодосия 1888 года, за нею Павел, Афанасий, Анна и последняя Марфа 1901 года рождения, не считая троих, умерших младенцами. Моя мать осталась без матери в три года. Отец вторично не женился. Через три года Марфу взяла к себе самая старшая сестра в качестве няньки своих детей, так Марфа и батрачила у нее до совершеннолетия и замужества в 1920 году. Из всего, тоже многочисленного рода, только один Павел окончил три класса казачьей школы. В начале коллективизации он даже избирался одним из четырех председателей колхоза в этой большой станице. Не избежал ареста. Потрудился на канале «Москва-Волга», потом снова руководил колхозом. В короткие месяцы оккупации земляки избрали его при немцах станичным атаманом. Напуганный довоенными лагерями на Беломорканале, Павел отходил с теми, кто имел грешки за время оккупации. В 1946 году оказался за океаном, в США, где в городе Патерсоне трудился до 1968 года мусорщиком, пока наши власти не пригласили вернуться домой, где он и скончался от инсульта на вторую ночь после прибытия на родную землю. Никаких грехов за ним не водилось. И похоронили его близкие родичи на станичном погосте, где покоится прах всех родичей, усопших под родной крышей. С войны не вернулись многие мои двоюродные братья и их отцы. Из шеститысячного населения станицы более шестисот человек не пришли под свой родной кров. Их список выбит на гранитных плитах у памятника павшим воинам. Теперь рядом построен хороший храм, в котором отпевают усопших и поминают в молитвах тех, кто не вернулся с войны.

Введя вас в курс дела о моих предках по линии отца и матери, перейду к своим первым воспоминаниям, запечатленным в детской памяти. В те годы (а помнить я стал примерно с четырех лет) отец был самым младшим в своем роду. Проживали мы в хате деда вместе с бабушкой. Отец имел пару быков с телегой, корову, овец и домашнюю птицу. В летнюю пору рано утром все члены семьи 

Еще два события оставили свой след в воспоминаниях моего раннего детства. Случилось это в 1927 году. Я играл во дворе, когда услышал грохот, доносившийся из переулка. Сначала мне показалось, что кто-то палкой ведет по плетню и издает этот грохот. Я прильнул к щели в заборе и увидел двигавшийся по улице неведомый мне предмет, не имевший упряжки и выпускавший из трубы дымок. От него и исходил весь этот грохот. Я удивился, почему отец на это не обращает никакого внимания, и закричал ему: «Батько, батько, тпруак едет, дым есть, а быка нету». Конечно, лексика была иной, но смысл такой. Отец принялся мне объяснять, что это трактор, но в мое сознание не могло вложиться понятие езды без волов или лошадей в упряжке. А вторым событием было посещение школы, куда меня захватил двоюродный брат Сергей, который был старше меня натри года. Я смиренно высидел все четыре урока, не нарушив классного режима. Все было новое в жизни: большая классная комната, учительница, дававшая объяснения ученикам, книги, тетради, классная доска и картинки на стенах комнаты.

На хуторе

Население станицы в те годы составляло, видимо, тысяч шесть, а земельные угодья отдаленных участков находились в десяти и более километрах. Езда на такие расстояния на волах занимала по два часа в одну сторону. Община решила предоставить молодым семьям возможность построиться в двенадцати километрах южнее станицы, чтобы быть ближе к земельным участкам, к выпасам скота и кошарам. Уже в 1926 году по весне переселились с полсотни молодых семей. Построили хаты и стали обживаться на новом месте. На следующий год еще добавилось двадцать хат, а в 1928 году и отец купил у хуторянина хату, в которую мы на двух телегах перевезли несложный домашний скарб. Урожай перевозился с поля на новое местожительства. Так мы оказались хуторянами. Поля были рядом, речка в ста метрах от двора, сенокосы примерно в одном километре от усадьбы. В эту же осень приехала на хутор учительница Евдокия Григорьевна Скорякова. На южной окраине хутора арендовали крестьянскую хату под школу. Строение имело две комнатки с открытой  верандой. Там и собрала учительница первых своих питомцев-первоклашек в возрасте от восьми до двенадцати лет. Их оказалось человек десять.

В 1929 году переселенцы работали каждый на своем поле и не подозревали о грядущих изменениях в вековом сельском укладе. Урожаи в наших предгорных местах отличались стабильностью из-за близости Главного Кавказского хребта, где почти всегда выпадало достаточное количество осадков. Наши тучные черноземы способствовали выращиванию почти всех зерновых культур, корнеплодов, фруктов, кроме бахчевых культур и винограда. Все предгорья изобиловали выпасами для скота и сенокосными угодьями. В отличие от дореволюционного времени, крестьяне сдавали налог натурой и делали денежные выплаты, но они еще не были столь обременительными, как это стало в колхозную эпоху.

Приобретенную нами хату только условно можно было назвать жильем, ибо это была такая убогая хижина, какую можно увидеть в теперешней кинохронике только в захудалых регионах Африки. На шести столбах, вкопанных в землю, возводилась крыша из жердей, которую покрывали соломой или камышом. Стены заплетались хворостом с проемами для двери и двух-трех окон. Плетни промазывались замесом глины с соломой и половой. После высыхания делалась побелка с обеих сторон, ставились окна и двери — и жилье готово. Одну четвертую часть жилья занимала русская печь, на которой спасались обитатели в зимние ночи, обогреваясь снизу прогретыми кирпичами, а сверху укрываясь всеми шубами, поскольку в январе выдавались периоды с ночной температурой до двадцати градусов мороза. Стены внутри покрывались инеем. На русской печке обычно всю зиму сушилось сырое зерно пшеницы, кукурузы, проса, ячменя. Наиболее плохим для спанья являлась гречиха, так как ее грани оставляли следы на открытых частях человеческого тела.

В сельском быту работа была круглый год. В зимнее время, казалось бы, можно было отдохнуть от летней напряженной страды, но короткий и холодный день быстро проходил в заботах со скотом, его кормежкой, уборкой, подвозом сена с луговых стогов, заготовкой топлива, помолом зерна на мельницах и многими другими делами.  

Кроме этого, в зимние праздники хуторян одолевали родственники-станичники своими визитами на колбасы, индюшатину, гусятину и другие сельские деликатесы. И мать старалась всех принять, обласкать, накормить и организовать ночлег. Приходил, прежде всего, дед Онуфрий, племянники матери Георгий и Тихон, которых она выходила в детстве у сестры и, конечно, родственники отца. Поедалось много мяса птицы, свиных домашних колбас, вареников, всевозможных квашений и других зимних заготовок из погреба и чердака. Правда, нас, малышей, не особенно баловали ни сами родные, ни гости. Нам на печь подавались шейки, головки да лапки птицы. Но мы бывали рады зиме. И дни проводили на самодельных санках, скатываясь на них с горок или катаясь на льду речушки. Во время праздников и мать иногда выезжала в станицу, чтобы посетить богослужение в церкви и принять причастие. Чаще всего она брала и меня с собой. Читатели уже увидели, как рано нас приучали к труду, а чем старше мы становились, тем больше возникало обязанностей по дому: летом в огороде, зимой в базу. Удовольствия и радости в те годы проходили мимо нас стороной.

Запомнилась мне осенняя поездка с отцом на базар в станицу Невинномысскую с картофелем на продажу. Расстояние было не менее восьмидесяти километров. Везли мы ее на телеге в воловьей упряжке трое суток в один конец, готовя в пути в котле еду утром и вечером и выпасая быков на обочинах дороги или у речки. Обычно выезжали несколько хозяев, чтобы легче было сторожить быков во время ночного выпаса, и на каждом возу ехал такой же «счастливец», как и я. Это бывали незабываемые дни — увидеть совершенно другой мир. Помню, что одному из покупателей понравился наш картофель сорта «американка» и он решил закупить сразу весь воз. На радостях отец купил мне золотогривого керамического коня-копилку и почти в поларшина карамель, завернутую в крашеную стружку. Да, ради этого можно было перенести недельные неудобства сна на картофеле, тряску на телеге и присмотр за волами на лужайках. Но самым необыкновенным было для меня увидеть вблизи не трактор, а настоящий паровоз, вагоны и железную дорогу! Необычными для моего понимания были и телеграфные столбы с проводами, которые  издавали гул, а мы прикладывали к ним ухо и пытались уловить телефонный разговор. Точно не могу вспомнить, но, видимо, тогда я впервые ел мороженое между двумя круглыми вафельками. Разве такое забудешь, хоть и происходило все это семьдесят лет назад?

На обратном пути отцу пришла идея поменять нашу воловью упряжку на конную. Нашлись и желающие из попутчиков. Присмотрелись, ударили по рукам, перенесли с телеги на телегу пустые мешки и разъехались. Нам досталась пара серых лошадей со сбруей и почти новая бричка. Я радовался вместе с отцом до той поры, пока отец не полез в мешок за хлебом и салом. Тут и выяснилось, что мой самый лучший на свете конь превратился в пригоршню черепков. Сохранилась только голова. Никакая удачная замена волов на лошадей не могла скрасить моего горя. Что редко бывало со мной, но рыдал я, пока не уснул. Наш обмен понравился и матери, так как она была с детских лет неплохой наездницей. Тогда мы еще не знали, что нашим коням предстояло только перезимовать в нашем дворе, а к весне оказаться в колхозной конюшне. Но тем не менее за ними навсегда закрепилась кличка «Захар» и «Марфа».

Начало учебы и коллективизации

Отец зимой закупил несколько кубометров досок и перевез их на санях в надежде начать строительство новой хаты. Но все планы были нарушены в связи с началом коллективизации. Пару лет спустя доски были использованы для постройки хорошего хлева, сарая и дворовой ограды. А в холодной и неблагоустроенной хате мы продолжали жить до ее продажи в 1938 году. Во время дождя соломенная крыша протекала в нескольких местах. На чердаке стояли миски и тазики в местах протечек. Впрочем, такое было у многих, а не только у нас. Слабое утешение, но факт.

Летом 1929 года по хутору прошла учительница, записывая детей в первоклашки. Она внесла в список соседскую девочку Веру Попову 1920 года рождения. Справилась о моем годе рождения и сказала матери, чтобы готовился в следующем году, но я начал умолять ее и она уступила. 18 сентября этого года мне исполнялось только семь лет. Мать пошила мне сумку, и я со сверстниками отправился  в школу. В проходной, меньшей комнате, размещался второй класс, а мы, первоклашки, в большей, так как нас было четырнадцать человек, а второклассников — десять. От учительницы мы получили на руки «Букварь», «Арифметику», «Книгу для чтения» и тетради. Так мы начинали в те годы свое образование. Учительница справлялась одновременно с двумя классами. Объяснение нового материала делала тогда, когда другой класс писал или решал примеры. Зимы бывали снежными, морозными. Домашнее задание я выполнял чаще всего на печке при свете керосиновой лампы. Отец иногда проверял мои тетради, слушал чтение.

Пожалуй, после нового, 1930 года упорно началась агитация за вступление в колхоз. Даже с нами, малышами, учительница провела беседу по этой злободневной в те дни теме. Она рассказывала о том, какая должна наступить замечательная жизнь, когда все работы будут выполнять машины, трактора, которые заменят коней и быков, от чего жизнь станет легкой и счастливой. Конечно, мы, дети, верили нашей наставнице, хотя некоторые родители сопротивлялись властям, совершенно не понимая сути происходящего. На собрания созывали жителей почти ежедневно. Все это красочно и правдоподобно описано в книге классика нашей современной литературы М. А. Шолохова «Поднятая целина».

Помню в один из вечеров созвали всех взрослых хуторян на собрание по поводу вступления в колхоз, для чего привезли на повозке семь трубачей духового оркестра из станицы Передовой. До начала собрания и после него они играли танцевальные мелодии для хуторян, которые впервые танцевали под звуки духового оркестра. Видимо, в тот вечер и был самый больший охват тружеников хутора в колхоз. Поскольку ранним утром родители активно обсуждали все происходившее до и после этого собрания, то, узнав о таком значительном событии на хуторе, чему я не был свидетелем, я, конечно, горько заплакал. Мать, что с ней редко бывало, посочувствовала, что не захватила меня, и тут же предложила идти в школу главной улицей мимо кузницы, где предполагался сбор музыкантов для отъезда в свою станицу. Там я мог увидеть хотя бы их «дудки». У кузницы стояла хуторская телега. Из одной из хат вышел  музыкант в солдатской шинели с «дудкой» под мышкой. Осмотревшись, он в одиночестве приложил свою трубу к губам и сыграл «сбор», о чем я скорее догадался, так как эти звуки слышал впервые. Вышел из дома мой одноклассник Семен Клевцов. В их хате тоже ночевал музыкант, но с большой трубой. После сигнала быстро собрались и остальные трубачи. Они сели в телегу, которая тронулась с места, и тогда все музыканты заиграли слаженно походный марш. Мы бросились за телегой и провожали ее до выезда с хутора. В школу мы прибыли с опозданием, но переполненные необыкновенным чувством увиденного и услышанного.

Предполагая неизбежность происходящих перемен, отец одним из первых записался в колхоз. Этому способствовал прибывший на хутор двадцатипятитысячник Козлов. Он был посланцем партии от Северо-Кавказского крайкома партии, рабочий-большевик из Россельмаша. которому предстояло поставить сельское хозяйство на индустриальный лад. Старался он неутомимо, даже с помощью револьвера, чему мы, школьники, были свидетелями прямо на уроках, поскольку некоторое время его кабинет размещался в нашем классе и мы слышали его «увещевания» через дверь. И все же ему удалось к весеннему севу почти все единоличные хозяйства объединить в колхоз. Все лошади, волы, сбруя и телеги были сосредоточены с плугами и боронами у колхозной кузницы. Сообща быстро построили конюшню и баз. Сено свозили с каждого двора.

Однако в станицах стопроцентной коллективизации не получилось. Некоторые хозяйства упорно сопротивлялись. В нашей станице с такими «саботажниками» поступали просто: облагали непосильным налогом и раскулачивали, то есть производилась конфискация имущества и принудительное выселение семьи. Изъятое имущество передавалось в колхозы, в том числе и недвижимость. Амбары свозились на колхозные и бригадные усадьбы, где в них размещали хранилища и кладовые. Нашему хуторскому колхозу из станицы было передано два разборных дома и шесть амбаров. Кроме того, получили десять пар лошадей со сбруей, телегами и сельхозорудиями. В одном из домов разместили два класса школы, а во втором — магазин и избу-читальню Были тогда такие очаги культуры в  сельской местности, где имелись газеты, журналы, шахматы и шашки, иногда и музыкальные инструменты.

В начале марта 1930 года в нашем хуторе произошло событие, о котором и поныне вспоминают старожилы, мои сверстники и те, кто постарше. К тому времени уже сошел снег с полей, но ночные заморозки еще сковывали земляной покров. Жители хутора готовились к первой колхозной борозде.

В одну из ночей, примерно в полночь, началась ружейная перестрелка на окраине хутора. Наш хутор имел в то время две улицы и несколько переулков, поэтому он протянулся на километр. Колхоз уже был разделен на две полеводческие бригады. Бригадиром первой был мой отец. Проснувшись, он быстро оделся, имея намерение следовать к месту конфликта, хотя не имел никакого оружия. Мать не отпускала отца, и они тихо бранились. Проснувшись на печке, я подал свой голос, и мать приказала мне одеваться, а моих сестренок «замаскировала» подушками. Мы покинули хату, мать заперла дверь на замок, а отец убыл в район перестрелки. Мать и я с ней спустились в погреб, где и прослушивали стрельбу в полной темноте. Родительница шептала молитвы, обращаясь к всевышнему, чтобы он уберег малолетних девочек на печке. Потом стрельба начала стихать и послышалась перекличка наших соседей. Мы тоже покинули наше не очень-то надежное убежище. Наступал рассвет. Стрельба стихла полностью, и мы увидели, как небольшая группа людей, не более десятка человек, отделилась от юго-восточной окраины хутора и начала отходить в одно из урочищ Тришкиной балки. На расстоянии винтовочного выстрела их преследовал чуть больший отряд. Иногда раздавались редкие выстрелы, но потерь не наблюдалось. Вдруг мы увидели едущие по улице две конных упряжки, на первой из них — рессорном тарантасе — лежал убитый в перестрелке боец самообороны станичник по фамилии Ганюта, а на второй — простой телеге без кузова — на одной доске, вниз лицом, лежал привязанный за ноги раненный в бою повстанец. Его многие знали как одного из самых бедных казаков станицы, который за рюмку самогона поддержал тех, кто был раскулачен и решил выступить с оружием в руках, чтобы забрать с нашей колхозной конюшни своих лошадей и на  них уйти в горные урочища. Более перспективных задач восставшие, по-видимому, не намечали. Труп самооборонца был укрыт красным материалом, снятым со стола председателя, как боевым знаменем борца за свободу. Ганюта был убит наповал, а повстанец получил ранение из дробового ружья в пах. Заряд дроби пробил брючный карман, наполненный табаком-самосадом, и вошел в область мочевого пузыря. Действие табака в открытой ране причиняло нестерпимую боль. Учительница несколько раз пыталась наложить раненому повязку, но он ее всякий раз срывал и бился головой о скамью до тех пор, пока не истек кровью и не умер.

Позднее рассказывали, как все это произошло. Писатель Шолохов о подобных намерениях казаков тоже писал в своем романе, но там аналогичные события не получили дальнейшего развития из-за получения газеты, в которой была опубликована статья Сталина «Головокружение от успехов». В ней наш вождь всю вину за «перегибы» свалил на местных руководителей, чем временно снял с себя вину. Наши повстанцы, видимо, ее не читали, а возможно, не поверили, или не оказалось грамотных среди них. Напившись самогона и вооружившись охотничьими ружьями, они выступили против власти с первичной задачей отбить в хуторе своих личных лошадей с бригадной конюшни и на них уйти в лесные урочища Главного Кавказского хребта в надежде дождаться «своих» с Балкан, куда горькая судьбина унесла земляков еще в 1919 году.

Пришли они на хутор примерно в полночь. Дежурный конюх бодрствовал с ружьем и, почувствовав опасность, окликнул нападавших и сделал предупредительный выстрел, на который подоспели еще два охотника. Один из них огородами ускакал в станицу с просьбой о помощи. Дежурная группа отряда самообороны на лошадях по тревоге выехала на хутор. Их внезапный удар с тыла привел нападавших в замешательство и они с рассветом начали отход в лесную балку, в которой природа создала пещеру с родником внутри. По пути отхода повстанцы в лесу убили еще одного из отряда и спрятались в неглубокой пещере. Через вход обменялись выстрелами, после чего преследователи пригрозили бросить гранату и обреченные повстанцы сдались на милость победителей.  

С рассветом мать пошла на бригадную конюшню, запрягла наших серых лошадей в повозку и, усадив в нее нас и свою соседку с детьми, выехала в станицу к сестре Феодосии. По дороге справа шла конвоируемая группа связанных веревкой бунтарей. Самооборонцы избивали их нещадно плетьми, хотя, наверное, с обеих сторон были и родственники, и соседи. Чтобы уберечь детей от подобного зрелища, мать начала стегать лошадей, и мы прибыли в станицу на полчаса раньше конвоя.

Мать поспешно рассказала родственникам о случившемся на хуторе, В это время на улице послышался шум: по дороге конвоировались пленные. Их узнавали. Одни негодовали, другие втайне выражали сочувствие, так как некоторые были в родстве. Хмель к тому времени у повстанцев уже прошел, и они почувствовали, что близок час расплаты за содеянное. Один из организаторов выкрикивал проклятия, его избивали, а потом три бойца самообороны прикончили его. подняв на штыки своих винтовок. Раздался душераздирающий вопль, затем наступила тишина. Обреченных в тот же день отправили в центр нашей Черкесской автономии город Баталпашинск, откуда ни один из них не вернулся.

На следующий день утром посыльные оповестили всех жителей станицы, чтобы они немедленно собирались на станичной площади. Все жители явились сюда, как на праздник. Вспомните кинофильм «Тихий Дон» и эпизод расстрела станичниками Подтелковцев, куда тоже собирались как на представление бродячих артистов цирка. Мать пришла с родственниками, прихватив и меня. Невдалеке от церкви были вырыты две могильные ямы, рядом стояли два гроба с телами погибших. Я не могу сейчас точно сказать, о чем говорили выступавшие на траурном митинге. Скорее всего, о незатухающей классовой борьбе в нашем Отечестве. Видимо, тогда же впервые пришла мысль о присвоении нашему хуторскому колхозу имени павшего борца за дело всеобщей коллективизации. С той поры он так и именовался: колхоз хутора Новоисправненского имени Ганюты. Из соседней станицы Передовой были привезены музыканты с трубами, и они сыграли похоронный марш, а несколько бойцов из отряда самообороны произвели оружейный салют при опускании гробов в могилы.  

Так завершились события того злополучного мартовского дня 1930 года. Мать вернулась с нами домой на хутор, так как наступала весенняя страда, громко именовавшаяся «первой колхозной бороздой». Мой отец с двумя классами сельской школы на это событие откликнулся тем, что написал по сему случаю стихотворение, и его опубликовали в областной газете «Красная Черкессия». Позднее подобных подвигов за ним не замечалось. Колхозный плотник смастерил на повозочных колесах вагончик для стряпухи, артельные столы и скамьи. Все конные и воловьи упряжки были выведены в поле с плугами и, нарушив прежние единоличные межи, мы заложили первую колхозную борозду. Оркестра не было, но подъем среди плугатырей и погонычей был несомненно. Я не стану подробно останавливаться на этом, так как Шолохов в своем романе блестяще и очень правдиво описал подобный эпизод, хотя нобелевским лауреатом он стал не за «Поднятую целину», а за «Тихий Дон».

Примерно пару дней спустя во время урока мы услышали стрекотание мотора. Такой звук был для многих неожиданным, ибо многие еще не видали ни трактора, ни автомобиля. Поднялся шум, и наша наставница объявила перемену. Выбежав во двор, мы увидели в воздухе летящий предмет, напоминавший по своей форме воловье ярмо. Мы так и заорали во весь голос: «Ярмо летит». В то время такой самолетик печатался на спичечных коробках и именовался аэропланом. С «ероплана», поравнявшегося с землепашцами, посыпались л истки бумаги. Это было примерно в километре от школы, и учительница не отпустила нас за ними, позвав на занятие. Но и этот урок был нарушен шумом толпы в переулке. Учительница снова прервала занятие в классах. В переулке стояли все пахари с листками бумаги и нетрудно было догадаться, что это были именно листовки, сброшенные с самолета. В двух десятках шагов от школы был двор нашего одноклассника Троценко Ильи, а в их хате снимал квартиру и питался наш председатель колхоза Козлов, о котором я писал выше. (В эти дни он болел малярией и лежал в постели. В те годы эта болезнь была очень распространена в наших краях.)

Верховодила среди «бунтарей» бабка Переходченко, которую наш председатель стрельбой из револьвера в потолок  все же «загнал» в колхоз. Вышла на шум мать Ильи. Бабка потребовала вызвать квартиранта, но хозяйка заметила, что у него жар. Начались выкрики, и болящий сам вышел на порожек хаты, придерживаясь за столбик крылечка. Козлов не знал о самолете и листовках, но бабка сунула ее ему в руку и потребовала читать вслух. Никто сейчас не может вспомнить о той листовке: было ли это постановление ЦК ВКП (б) об искривлениях в деле колхозного движения или статья Сталина «Головокружение от успехов», в которой он всю вину в «перегибах» перекладывал на местных руководителей. Конечно, наши земляки из той бумажки усвоили только одно — что «силой в колхоз не загоняют». Прочитав до конца листовку, наш председатель медленно опустился на ступеньку. Бригадиры попросили людей возвращаться к своим плугам. Только бабка не унималась, ругаясь, припоминала все обиды и угрозы. Рано утром на следующий день председатель выехал в обком партии и больше не вернулся на хутор. Теперь колхозникам пришлось избирать председателей из своих. Сменялись они часто. Из-за малограмотности населения, отсутствия навыков в организации коллективного труда их отстраняли или они сами просили освободить, а опыт приходил очень медленно. Кто только не побывал в этом качестве! Даже моя родительница, не знавшая ни одной буквы, несколько лет была членом правления колхоза. Очень уместной была поговорка горцев: «Если нет быка, запрягай теленка». Она могла бы стать эпиграфом для всей советской деревни тех лет.

Летом того года колхозный мастеровой Слесаренко на месте гибели Ганюты поставил трехгранную пирамидку, а на вершине установил пятиконечную звездочку и покрасил ее в красный цвет. Кроме нас, хуторян, никто не знал о ее назначении. Долго колхоз носил это имя, пока в послевоенное время не объединили все четыре станичных и два хуторских колхоза в один, названный именем XXII партсъезда.

Много сменилось за те годы председателей, и только один в довоенное время оставил в памяти хуторян хорошее воспоминание, хотя и он руководил не более трех лет. Его прислали из соседней станицы Сторожевой. Был он в ту пору молод и грамотнее наших хуторских его сверстников.  

Имел хозяйственную хватку. Его руководство совпало с созданием в стране МТС (машинно-тракторных станций). Районное начальство было занято механизацией сельского хозяйства и упустило контроль над колхозами, чем и воспользовался наш новый руководитель. На первом колхозном собрании он огласил свои задумки, и колхозники его поддержали. За два года он решил построить на ручье свою электростанцию, которая ночью освещала бы хуторские дома и фермы, а днем функционировала как мельница. Построили радиоузел с радиоточками в каждой хате, колхозный клуб, баню, коровники, свинарник, птичник. Все это требовало огромных затрат, но он призвал строить методом субботников, привлекая все население на изготовление кирпича и самана, на создание плотины для гидротурбины. Звенья строителей возводили стены, крыши, вдоль улиц ставились столбы-опоры для проводов. Энтузиазм был невероятный. Люди не считались ни со временем, ни с мозолями на руках.

К зиме 1934 года в каждой хате загорелась «лампочка Ильича», был построен колхозный клуб. Наследующее лето радиофицировали весь хутор, построили баню, несколько животноводческих помещений. Гремел колхоз на всю нашу многонациональную автономию. Газеты писали об успехах хутора и его председателе колхоза. Но неотвратимо надвигался 1933 год. К нему я должен непременно вернуться, так как он оставил свой след в нашей стране, как и 1930-й в начале коллективизации. Не только на Кубани, но и во многих областях юга Украины.

Голодный тридцать третий...

Раньше причиной голода на Руси бывал неурожай, вызванный многолетней засухой в большинстве регионов или продолжительной войной. В данном случае все было иначе. Этот голод был результатом самой принудительной экспроприации «излишков» продовольствия у сельского населения. Началось с раскулачивания зажиточных слоев населения, у которых изымалось все продовольствие, а сами они подвергались выселению в отдаленные необжитые районы. Потом этому подвергались и середняки, не желавшие вступать в колхоз. Им отказывали в земельных наделах, забирали в пользу колхозов скот и сельскохозяйственный  инвентарь. Натуральный налог зерновыми культурами был настолько велик, что превышал его сбор с поля. Естественно, чтобы как-то выжить, хозяева должны были утаивать продукты, припрятывая их в укромных местах, в том числе и в ямах под землей. К тому времени в сельской местности появились комсомольские организации и их деятельность была направлена на принудительное изъятие излишков продовольствия. Проводилось это комсомольцами-бригадмильцами днем и ночью, для чего выдавались даже электрофонарики с батарейками. Спустя десять лет в годы войны даже генералы наши не имели таких фонарей, а комсомольцам для ночного обыска вручали это необыкновенное новшество. На фонарике было изображение пионера, больше походившего на американского бойскаута с вымпелом. Но еще большее удивление вызывало то, что делали обыски и изъятия не какие-то городские продотрядники, а свои родные сыновья и братья, даже не пользовавшиеся какими-либо привилегиями или льготами. Видимо, это было продолжением той «единственной Гражданской», воспетой позднее выдающимся бардом — Булатом Окуджавой.

Я помню, как великовозрастные мои одноклассники в пятом классе Исправненской семилетки, именовавшейся школой крестьянской молодежи (ШКМ), в тот год получившей новое название — неполной средней школы (НСШ), иногда засыпали на уроках от ночных бдений по раскулачиванию и изъятию продовольствия. Лозунг «Брат на брата, сын на отца и отец на сына» оставался со времени Гражданской войны Я хорошо запомнил, как отец после обмолота гречихи привез несколько мешков половы для запаривания с отрубями в корм свиньям Теперь мы ее начали толочь в ступках, просеивать, добавлять мороженый картофель, который собирали весной после вспашки, и делать какое-то подобие оладий. Варили по весне крапиву, добавляя жмых. Выручала буренушка, дававшая каждый день пару кувшинов молока.

Наш новый председатель колхоза предвидел исход преобразовательных мер и после выполнения госпоставки и посевной кампании, распорядился смолоть оставшееся зерно пшеницы, кукурузы и ячменя и организовал общественное кормление всех работающих в поле и на  фермах. Это были не ахти какие разносолы: один-два раза в день бригадная стряпуха-повариха готовила чаще всего затируху или клецки, сдабривая растительным маслом или жирами животных, когда те повреждали ноги или подлежали забою по другим причинам. Что такое «затируха»? Это сельское, в основном полевое, первое блюдо. Сначала в котле варился мелко нарезанный картофель, а в это время на крышке стола повариха ровным слоем насыпала муку, потом с помощью метелочки брызгала воду на муку и ладонью начинала затирать мелкие мучные катышки, которые постепенно засыпались в кипящий картофельный бульон. Заправка производилась растительным маслом с луком, а если приходилось забивать скот, то в таком случае бывало мясо.

Оговорюсь сразу: у хуторян в массовом порядке раскулачивание не проводилось Были раскулачены несколько семей, имевших граммофоны, но давно прятавших на чердаках эти «вещдоки» своей зажиточности от соседей и близких. Хотя хуторяне в 1932 году получили на трудодни гораздо меньше, чем в предыдущие два года, но могли бы как-то прожить до нового урожая. Однако нагрянувшее большинство родственников, бежавших из станицы от голода, быстро помогли прикончить все наши запасы и тоже обрекли хуторян голодать. Полевая затируха для многих колхозников явилась основой выживания. В тот голодный год эта пища была деликатесным блюдом, если учесть, что рядом на большаке у ручья умирали опухшие от голода странствующие пришельцы из южных областей Украины. Они несли в заплечных сумках всевозможные домашние носимые вещи, которые хотели обменять в горных аулах Карачаевской автономной области на любые продукты или хотя бы на кукурузу. До железнодорожной станции Невинномысская они ехали поездом, а далее около ста километров шли в горы пешком большаками и, когда им оставалось всего 12–15 километров до «финиша», их покидали силы у ручья. Чтобы утолить голод, они пили воду из ручья. Наступала водянка истощенного организма, и люди умирали.

Были и такие, кто, добравшись до вагончика, просили бригадира дать им тяпку и работали только за еду, проживая тут же, в вагончике. Они выжили в то голодное лето.  

Два брата и сестра из Николаевской области Украины прибыли на хутор вконец истощенными и предлагали матери обменять предметы одежды на продукты, но мать смогла дать им только по две картофелины, сваренных в мундире. Они оставили расшитое льняное полотенце. Председатель приютил их в колхозе. Галя была бухгалтером в конторе, один из братьев был назначен заведующим избой-читальней, а второй работал в бригаде. Все трое пережили лихолетье и через год вернулись в родное село.

Мальчишки моего возраста все лето работали погонышами на лошади, запряженной в конный однорядный культиватор. По той нашей бедности мы не только не имели седел, но и попоны, чтобы постелить на спину лошади, поэтому несколько первых дней натирали себе ягодицы до крови. Привычное занятие для казачат, езда на лошади, превращалось в утомительный труд в летнюю жару на солнце. Однако нам полагался «приварок» и двести граммов хлеба (взрослым по 300 граммов). Кроме того, каждому из нас начислялось по полтрудодня. Считалось за признак хорошего тона сохранить краюху хлеба и принести домой бабушке, которая болела малярией. Только в редкие выходные или праздники мы могли покупаться в жару в речке. В сильно жаркие дни бригадиры тоже иногда отпускали после обеда всех к речке на купание. Бежали все бегом, на ходу снимая одежду. Мы, мальчишки, скакали каждый на своей лошади, так как и кони трудно переносили зной и стремились, как и люди, в воду. Читатель поверит мне на слово, что купальных костюмов в то время не было и в помине ни у мужчин, ни у женщин. Никто даже не знал, что существуют трусы или трико. Купались в реке и в бане, как ныне это делают нудисты. Люди моего поколения, просматривая ныне эротические сцены на экране телевизора, возмущаются. Но стоит мне напомнить те времена, и многие соглашаются с тем, что и у нас «это» было, но вынужденно, так как негде было купить, да и не за что.

Именно в этом году я закончил четвертый класс под началом заведующего нашей начальной школой Петренко Петра Артемовича. Во втором и третьем классах наш класс вела София Сидоровна, мало примечательная учительница, которая понимала, что все мы последуем примеру наших отцов, которым образование как бы ни к чему. Иначе к  этому отнесся Петр Артемович Петренко. Понимая, как низок уровень нашей подготовленности, он много сделал, чтобы в выпускном классе начальной школы нас «поднатаскать» в пятый класс. Но все его потуги оказались тщетными. Из двенадцати выпущенных из четвертого класса только один я настоял на продолжении учебы в пятом классе в станице. Все остальные начали работать дома и в колхозе, а одноклассница Ирина Щербакова уже через год вышла замуж. Таков был возрастной диапазон учащихся в те годы. С четвертого класса через год в невесты...

Трудный, голодный 1933 год не только не нарушил планов председателя, а кое в чем ускорил их выполнение. С первого созревшего ячменя сделали обмолот зерна — на колхозной мельнице намололи муки и выдали как аванс каждой семье. Видимо, это нарушало партийный лозунг: «В первую очередь — государству, потом — коням, а после — нам». Об этой первейшей заповеди писали все газеты и призывали лозунги в клубе и бригадных вагончиках. Человеческая жизнь ценилась дешевле, чем лошадиная. О том, что председатель нарушил этот закон, знали только хуторяне и не распространялись, так как колхозники понимали заботу председателя о своих тружениках и отвечали на это трудолюбием. О размахе того голода в стране, охватившего все южные области Украины и Кубань, долго умалчивалось, так как погибли пять миллионов человек. Были отмечены неединичные случаи каннибализма, о чем тоже сообщалось в нынешней прессе. В 1938 году, когда я уж был заведующим районной библиотекой, один из читателей, работавший в милиции, показывал мне фотографию двоих сестер с сыном. На столе, стоявшем перед ними, были два черепа и стояли тарелки со студнем, приготовленным из трупов умерших от голода своих родителей.

Наверное, после поездки на базар, увиденного впервые трактора и самолета в воздухе следующим хуторским дивом был первый показ кинофильма. Скорее всего, это была кинокомедия «Закройщик из Торжка», так как там были показаны швеи. Названия последующих увиденных помню хорошо: «Абрек Заур», «Праздник святого Иоргена».

Как это было? Привозили на телеге «кинщика» с его аппаратурой — проектором и динамомашиной от ручного привода. В одной из классных комнат вывешивали экран,  на столе устанавливали кинопроектор, приводившийся в движение ручным приводом, в стороне к скамье крепилась динамомашина точно так же, как ныне крепим мясорубку, и так же рукоятью приводили ее во вращение. Молодые парни соглашались «крутить» одну часть за право бесплатно посмотреть всю картину. Фильмы были немыми. Речь записывалась в титрах и для их оглашения выделялся чтец. Обычно в этой роли выступал мой отец. Для меня эти фильмы были огромным событием, а «киношник» в моем понятии был самой выдающейся личностью, настоящим магом. Как могли и умели, мы следили за сюжетом картины, но мне не давало покоя само воспроизведение изображения на экране, тем более в движении. Даже взрослых, видимо, это не особенно занимало, а я ломал свои мозги над этой проблемой, пока не вышел на улицу, открыл ставень, но ничего в оконном проеме не увидел, кроме того же изображения на том же экране. Взрослые сидели за партами, а дети на полу. Духота обычно стояла нестерпимая, но никто этого не замечал. По дороге домой все громко обсуждали увиденное.

Но вернемся снова в памятный тридцатый год. Вот и первые мои зимние каникулы. Они совпали с приготовлением к рождественским праздникам. Мы забили кабана, мать делала и обжаривала домашние колбасы с чесноком. К празднику на побывку пришел дед Онуфрий — отец матери. В каждый приход он приносил нам в качестве гостинца по деревянной ложке, вырезанной им самим. Для матери он вырезал валек для стирки полотна на речке или коромысло. Эти подарки повторялись из года в год. Моих младших сестренок они не радовали, так как ложки бывали гораздо тяжелее покупных, тоже деревянных. И не радовали вот почему: завтракали, обедали и ужинали мы обычно не за столом, так как он стоял в углу и с двух сторон к нему было не подступиться. Посреди комнаты размещался табурет, на него ставилась большая общая миска. Взрослые садились на маленькие скамейки, а мы, малышня, стоя вооружались ложками, а с тяжелой ложкой черпать из общей миски неудобно. По краюхе хлеба нам вручалось перед началом еды. Блюда бывали неприхотливыми: на первое борщ, супы разные, лапша, которая могла готовиться на курином бульоне или на молоке. Вторые  блюда бывали почти всегда на картофельной основе с мясом, иногда с рыбой, птицей. К ним подавались зимой всевозможные соления из погреба: капуста, огурцы, помидоры, яблоки, иногда и арбузы. При наличии пшена, перловки, гречки готовились каши. В праздничные дни выпекались пироги с самой разнообразной начинкой: картофелем, фасолью, творогом, печенью, мясом, тушеной капустой с яйцами, а также всевозможными фруктами. Форма пирогов тоже была разной — от мелких пирожков до круглых пирогов на всю сковородку, которые потом резались на сегменты-дольки. На третье блюдо в обед ставилась общая миска с взваром. Важным блюдом в казачьих семьях бывали вареники. Их тоже готовили с самой разнообразной начинкой: на Масленицу с творогом и маслом, в летнюю пору с фруктами (крыжовником, смородиной, вишнями, сливами). Готовили даже с картофельным пюре и тушеной капустой. В этом случае зажарку делали на растительном масле. Такие разносолы обычно приурочивались к большим годовым праздникам — Рождеству и Пасхе. Наличие в хозяйстве коровы всегда позволяло иметь масло, творог и ряженку.

К рождественским праздникам в начале января 1930 года к нам прибыл дед, о чем я говорил выше. Это были мои первые зимние каникулы. Накануне отец забил откормленного кабана и у матери было полно забот, связанных с начинкой колбас. Тонкие кишки наполнялись мелко нарубленным мясом, салом и чесноком, а толстые — кашами, обычно пшенными и гречневыми со шкварками.

Наша мать хоть и выросла без матери, но приобрела множество навыков от старшей сестры Феодосии, у которой переняла житейский опыт, трудолюбие и смекалку. В тот день, о котором я хочу рассказать, а был это канун рождественского праздника, дед рубил дрова во дворе, я подносил их в хату к печке. С улицы меня окликнула наша соседка, ехавшая на санях в станицу в церковь и на побывку к родственникам. Она поинтересовалась: не хочет ли и наша мать поехать с ней. Зная о ее занятости, я ответил отрицательно, но спустя минут десять я передал матери приглашение ее кумы. Она согласилась с моим ответом, но пожалела, что я не сказал ей сразу, так как она могла бы отпустить меня к своей сестре.  

Услышав такие заверения от матери, я вышел из хаты с чувством большой горечи, подумав о том, что эта ее доброта наигранна, и решил догнать сани, не предупредив об этом мать. Ночью был обильный снегопад, и на дороге было только две колеи от полозьев санок. На мне было верхнее ватное одеяние, пошитое матерью в виде черкески, подпоясанное узким кавказским пояском. Я подсунул спереди обе полы под пояс и направил свои стопы по колее в сторону станицы. Выйдя на окраину, я увидел, что до саней примерно километр. Но расстояние меня не смутило. Я решил догонять, так как в упряжке саней были волы. Пройдя с километр и обернувшись назад, я увидел всадника, скачущего следом. Вскоре я понял, что это была моя родительница. Несмотря на то, что лошадь была без седла, я и не заметил, как она на полном скаку лошади сумела схватить меня за руку, и я оказался впереди нее. Сотворив несколько пощечин, она вернула меня во двор, сбросив с коня в сугроб. Дед, видя избиение внука, с хворостиной бросился отбивать меня, и мать укрылась в хате. Не столько боль от неосуществленной побывки у родичей была причиной моих огорчений, сколько лицемерие отпустить меня одного хоть и с соседкой. Так я подумал в те горькие минуты. Побои в те годы были частыми и по самым разным причинам. Наказывались практически за все: порвал рубаху или платье, околел индюшонок или цыпленок, не успел прополоть грядку, не принес с речки воды, куры или индюки склевали на грядке рассаду огурцов или помидоров. Наказание было неотвратимым. От ударов ремнем отцовского пояса с казачьим набором всяческих бляшек я искал спасение под станком большой немецкой швейной машины «Зингер». Ее боковые стойки были из чугунного литья. Они-то и спасали меня, а мать, наоборот, разбивала иной раз в кровь свои кисти рук о стойки. Иногда она рыдала и сама, бросив ремень на пол и причитая: «Хотя бы ты попросил прощения...» Но я это не делал, так как почти всегда считал себя правым.

Но вернемся к светлому празднику Рождества. Завтракали, как я уже сказал, за табуретом, по очереди черпая ложкой из общей керамической миски. Дед имел окладистую бороду, в которой зависала иногда лапша или капуста, что вызывало смех у моих сестренок. Дед понимал причину  их фырканья» облизывал свою ложку и наносил ею удар по лбу одной из шутниц-внучек. Они обе бросали ложки и мигом оказывались на печке, растирая место ушиба и оплакивая жестокость наказания. В таких случаях он отдавал приказание: «Полезай, внучек, и дай им «леща». Я поднимался тоже на печку, делал ладонями хлопки, сестренки визжали еще больше, а дед твердил: «Так им, так им, а то ржут как кобылицы...» Обычно на этом инцидент исчерпывался. Обе враждующие стороны примирялись.

В такие приезды, а длились они иногда по неделе и более, деду стелили на кровати, и мне полагалось спать с ним, а мать с отцом и девочками размещались на ночь на печке. Одеял в те годы не было. Укрывала нас мать несколькими шерстяными дерюжками и сверху еще дедовой шубой. Дед уходил также внезапно, как и приходил. В станице, видимо, наводились справки, и через день-два появлялись другие родственники с таким же предлогом — «на курятину». Зимой мы еще могли днем или вечером отпроситься у родителей для катания на самодельных санках с ближайшей горки, а в летнее время было столько обязанностей, что и в голову это не приходило.

Стоят летние, жаркие дни, а у меня с утра сильный озноб. Начинается приступ малярии. Мать укрывает меня шубами, но мне холодно. Потом холод сменяется жаром. После засыпаю. Проснувшись, ощущаю чувство голода (1933 год!). В доме ни крошки хлеба. Голову не могу оторвать от подушки. Прошу дать из бутылки молока — единственное, что осталось в хате. Делаю несколько глотков, и меня стошнило. Мать плачет, укутывает меня в шубу и везет за три километра в только что созданный животноводческий совхоз, где есть медпункт. Там лечил бывший станичный фельдшер Пономаренко. Меряет температуру. У меня 41,3 градуса. Сильное истощение. Предсказывает скорую кончину. В те годы были смертельные исходы от малярии, ибо не было даже обычной хины. На мое счастье, на следующий день в хутор приехал врач из областного центра и вручил двенадцать порошков хины. Мало кому ныне известно, как принимать хину в порошке. Отец имел опыт и научил меня. На кусочек бумаги высыпал хину, заворачивал в круглый пакетик и, положив его на язык, запивал водой. Через неделю приступы прекратились. Мое здоровье начало крепнуть. К этому  времени к нам переехала на жительство, спасаясь от голода, бабушка Екатерина — мать отца.

С ее приездом мне вышло значительное облегчение в работе. Но и она заболела малярией. Хины снова нет, и негде ее купить. Помня ее заботы, я старался сделать все, что в моих силах. Однажды после приступа она попросила меня сварить ей полевой суп на костре. Картофель молодой мы уже начали подкапывать, выискивая более крупные клубни. Но хлеба не было. За нашим огородом было поле пшеницы. Я украдкой сорвал несколько колосков зерна, растер их, добавил в картофельный бульон и сварил все это в котелочке на костре в огороде, сделав заправку из молока с молодым лучком Старушке захотелось поесть это варево не в хате, а по-степному — в поле, и я вывел ее в огород. Там, на траве, она съела свой суп и мирно уснула у изгороди на бурке, которую я предусмотрительно постелил ей под вишней. И, о чудо, она пошла на поправку. Помогей степной суп.

Спустя много-много лет, когда я вышел в запас, а мать уже имела семидесятилетний возраст, я стал выезжать к ней в летнюю и осеннюю страду на помощь — справляться с ее двадцатью пятью сотками приусадебного земельного надела. Постранствовав в пределах нашей автономии в нескольких местах, она в 1955 году снова переехала на жительство в наш хутор, где проживали две ее старшие сестры — Феодосия и Анна с многочисленными детьми и внуками, а также сноха по отцовской линии с неменьшим числом семейного «выводка». В мои приезды я оказывал ей помощь в посадке, иногда в прополке и почти всегда в уборке картофеля. Не имея в Москве дачи, я восполнял своими поездками то, что называлось дачными участками. Обычно я лопатой выкапывал клубни картофеля, а мать выбирала. Руки, как я уже написал, были заняты, а язык всегда свободен. Обычно я включал радиоприемник на батарейках и мы слушали передачи «новостей» и музыку. Но это быстро ей наскучивало, и она просила выключить, чтобы поговорить о пережитом. Службу мою она неплохо знала из писем и посещений мест моей службы, поэтому чаще всего я просил ее что-нибудь рассказать. Многое помнил из прежних ее рассказов, но немало услышал интересного впервые, в том числе о девичестве и первых  годах коллективизации. Она открыла мне секрет нашего бурного роста колхоза и источников финансирования под руководством нового председателя колхоза Шапетина. Прибыл он к нам, со станицы Сторожевой, что располагалась в десяти километрах южнее хутора. Он хорошо знал местные обычаи и казачий уклад жизни, хозяйственную деятельность и, самое главное, не имел в хуторе родственников, что наиболее благоприятно отражалось на его руководящей репутации. Был он молод, энергичен, знал повадки земляков. В 1932 году впервые построили детский садик и деятели. Это вызывалось крайней необходимостью, так как старушек-домоседок в хуторе просто не было Все они остались со старшими сыновьями в станице. Матери председатель предложил место стряпухи в детсадике. Членов правления он подбирал по деловым качествам даже невзирая на неграмотность. Таким путем и она оказалась членом правления. Мне было очень интересно услышать от нее об источниках финансирования всех затрат на покупку динамомашины, водной турбины, проводов, столбов, радиоприемника с усилительной аппаратурой. Ведь все это стоило денег, и немалых

Мать улыбнулась и чистосердечно рассказала мне об источниках поступления денег. Приступая к строительству, Шапетин все это рассчитал заранее. Именно в том, наиболее голодном и трудном тридцать третьем он приобрел самое необходимое, расплачиваясь, как сейчас говорят, бартером. Более того, он велел откармливать отходами при детской кухне двух кабанов, которые не проходили по свиноферме, откормили и забили бычка, выходившего в хуторском стаде, а не на ферме. В те годы был замечательный медосбор, и на пасеке собрали бочку меда сверх плана. Все это было продано на рынке и пошло на покупку электро- и радиооборудования. Районное начальство было занято организацией МТС и ослабило контроль над ревизионной работой в колхозах. Припомнилось все это председателю позднее, когда были установлены «нормы по выявлению «врагов» народа, «террористов», «оппортунистов» и прочих недоброжелателей. А тогда, когда впервые в сельской местности загорелась «лампочка Ильича», когда заговорило радио в хуторе, когда целиком вся бригада одновременно могла мыться в колхозной бане, когда  все праздничные торжества и свадьбы начали проводиться в колхозном клубе, тогда это восхвалялось в газете как «Великий почин». В 1937 году это обернулось арестом председателя и «червонцем» в не столь отдаленных местах. Но он и там оказался нужным как организатор. Поэтому и выжил. Но в колхоз его не вернули, хотя колхозники очень жалели о нем и вспоминают и поныне. Вряд ли кто на хуторе помнил эти подробности так, как запомнила и рассказала мне моя неграмотная мать тридцать семь лет спустя.

«В людях»

1-го сентября 1933,года отец и мать отвезли меня в станицу Исправную «в люди». Я много раз смотрел наш замечательный кинофильм «Уроки французского». Он, как и роман «Поднятая целина», передал жизненные коллизии, сопряженные с проживанием у родственников и знакомых в трудные голодные годы на «своих харчах». Разница только в том, что моя учеба проходила в период всеобщего голода, вызванного коллективизацией, а тот парнишка голодал в тяжелом послевоенном голодном году. Я жил у родственников, а он у знакомых. Он умел зарабатывать «мелочишко» в «стукалочку» на молоко, а я и это не умел, да у нас и не играли в эту игру.

В станице Исправной имелась семилетка. Директор школы Лобачев Никита Васильевич, ознакомившись со справкой об окончании начальной школы в хуторе Новоисправненском, определил меня в один из двух параллельных пятых классов. Все школьные классы были полнокомплектными, по 35–40 человек. Это была именно та школа, которую построил приказчик землевладельца, Мамонтова еще до революции. Здание имело шесть больших классных комнат, учительскую, кабинет директора и широкий коридор. Помещение было очень высоким, с такими же огромными окнами и дверями. Оно и поныне верно служит управе местной администрации станицы, как и второе помещение — бывшее атаманское правление, в котором размещается теперь станичная поликлиника. Только металлическая кровля за сто с лишним лет начала давать протечки, и оба здания перекрыли шифером. Теперь она снова перекрыта, но уже оцинкованным железом.  

Из двенадцати выпускников начальной школы только нас двоих определили в пятый класс. Дмитрий Власов выдержал полуголодную жизнь у родичей только одну неделю и, прибыв на выходной к родителям, больше не вернулся к занятиям в школе. Я остался один из хуторян в семилетке. Пару месяцев я жил у тети Феодосии, потом они решили переехать на хутор, и я перешел к дяде Афанасию, у которого были два сына: Володя, на два года старше меня, и Николай, мой ровесник, ходивший в то время во второй класс. Кроме детей, в доме проживала их мать, тетя Лукерья, и дед Онуфрий. Сам дядя Афанасий сторожил за станицей пруд и колхозный сад. Задумывался ли я тогда о том, что меня ожидает в тех условиях станичного голода? Вряд ли. В выходные дни его сыновья навещали отца и удили там пескарей, а я в субботу брал пустой мешок с двумя порожними кувшинами и спешил в путь за двенадцать километров на свой родной хутор к родителям в надежде насытиться на неделю.

Видя мое истощение, мать просила бросить учебу, как сделали остальные. Все мои прежние одноклассники были старше на три-четыре года и уже работали в колхозе погонышами. Я решил терпеть и продолжать учиться. Короткие осенние и зимние дни пролетали быстро. В снег и дождь, в летнюю жару и осеннюю слякоть я должен был идти на хутор в родной дом по субботам, а на следующий день с поклажей возвращаться обратно. Уже при выходе из станицы наступали сумерки, потом темнота. Два километра южнее станицы дорога проходила под скалой «Пронеси, господи», справа под крутым обрывом шумела река. Иногда в темные ночи дорогу я находил на ощупь. Конечно, как все дети, я боялся волков, которых было достаточно в близлежащих урочищах. Случалось, что дома я оказывался в полночь и остаток ее проводил в глубоком сне на печке, а утром завтрак с семьей и новые сборы в обратный путь. В мой дорожный мешок засыпали небольшое ведро картофеля, перевязывали его веревочкой, во второе отделение вкладывали два кукурузных чурека и кусочек сала. В руку давали кувшин простокваши или молока. Вот и весь мой недельный рацион. Обратный путь бывал всегда тяжелее из-за ноши за плечами и в руках. Моему возвращению в станице всегда были рады. Все доставленное  мной поедалось сообща за пару дней. Потом оставалось надеяться на школьные завтраки.

Директор школы понимал, что может быть большой отсев учащихся в связи с недоеданием, поэтому по своей инициативе решил подкармливать нас во время большого перерыва с запасов, полученных со школьного огорода, на котором мы выращивали картофель, кукурузу и подсолнечник. Из подсолнечника давили растительное масло, которым сдабривали вареный картофель, а из молотой кукурузы иногда готовили оладьи. Вот и получали мы по две-три картофелины и лепешку. Многие сумели выжить в то лихолетье только благодаря этим бесплатным школьным горячим завтракам в большую перемену, в том числе и я.

В учебном процессе была и другая сложность — отсутствие стабильных учебников. Их просто не было, и только учителя имели по одному экземпляру. Директор вел историю. Он старательно переписывал материал на доску, а мы с нее — в тетрадь. Лишь в шестом классе ученики смогли купить учебники по нескольким предметам, а в седьмом классе были обеспечены полностью, но время было упущено, и мы это понимали. Как понимали и то, что возраст каждого ученика имел огромный диапазон: от 1922 года до 1914 года рождения. В нашем классе учились три сестры Васильцовы: Дарья — 1916, Мария — 1918 и Ефросинья 1920 год рождения. Наш молодой учитель Иван Федорович Садовенко после десяти классов и трехмесячных курсов обучал нас русскому языку, а его младшая и старшая сестры учились со мной в одном классе. Причина объяснялась весьма просто: многие окончили начальные классы еще в двадцатых годах и трудились в единоличных хозяйствах, а когда наступило время работать в колхозе, то большая их часть предпочли наверстывать упущенное, чтобы не трудиться в колхозной бригаде. Некоторые парни шли на призыв после седьмого класса, хотя он в те годы был с двадцати одного года. Призывались с большой охотой, так как в армии могли увидеть хоть казарму и железную дорогу. Но даже на призыв в армию существовал «ценз» социального происхождения. Из семей раскулаченных в армию не призывали. Одному из таких призывников было отказано, и он, узнав об этом, снял веревочный поясок  и на нем удавился в саду на абрикосовой ветке. Возможно ли такое сегодня?..

Хуторяне получали на свои трудодни гораздо больше» чем станичники, только благодаря нашему новому председателю. Весной и осенью на колхозных полях появились трактора, и вспашка повсеместно велась ими. На колхозы нагрузили, кроме госпоставки, новый налог, так называемую натурооплату за работу на колхозной земле тракторами МТС. Она стала превышать размеры даже государственных поставок. Именно это и подрезало жилы труженикам на земле. Почти все зерновые продукты вывозились на государственные элеваторы самими колхозами в зимнее время на санках. Для хутора это только в один конец составляло 60 километров.

Молодые парни обычно служили в армии, а их жены, если не имели детей, и незамужние девушки проводили в этих рейсах по неделе, перенося такие же страдания, как девушки в пехоте на войне. Оставшиеся в живых и поныне жалуются на простудные заболевания с той поры. Гарантированная оплата натурой полагалась только трактористам и комбайнерам. Им назначалась и денежная выплата от конторы МТС. Колхозникам на трудодни выплачивать было нечего ни продуктами, ни деньгами. Труженики села жили только за счет приусадебного участка, да и с него тоже требовалось платить государству большие налоги. Несмотря на престижность руководящей должности председателя, люди не давали своего согласия при назначении или при выборах. Но коммунисты не могли отказываться от партийного поручения, а за недовыполнение планов госпоставки и натуроплаты каждый руководитель мог быть арестован как враг народа. С каждым годом увеличивались не только нормы поставок, но и количество сборщиков налогов. С каждого колхозного двора полагалось сдавать молоко или взамен животное масло, яйца, шкуры, шерсть, мясо, даже вне зависимости оттого, имеет ли хозяйство животных, кур, корову, свиней или овец. В некоторых отдаленных регионах вообще невозможно было найти председателя колхоза. В апреле 1940 года принимается специальное постановление правительства «Об оплате председателей колхозов в восточных районах СССР», к которым были отнесены первоначально Казахстан,  Омская, Новосибирская и Челябинская области. Размер месячной оплаты председателей колхозов исчислялся от количества пахотной земли в колхозе. За сто гектаров земли 45 трудодней, 300–50, 500–55, 700–60, 1000–70, 1500–80, свыше 1500–80 трудодней. Кроме того, денежная доплата должна была составлять ежемесячно: при валовом доходе с 10 тыс. руб. — 25 руб., с 25 — 50 р., 100 — 125 р., 200 — 150 и т. д. При одном миллионе — 350 р. и свыше — 400 р. Потом почти ежемесячно принимались постановления, по которым на эту оплату председателей перешла Московская, Смоленская, Горьковская, Ростовская, Куйбышевская, Чкаловская, Иркутская, Молотовская, Ивановская, Вологодская, Сталинградская, Ярославская области, Татарская, Марийская, Мордовская, Башкирская, Чувашская автономные республики, Белоруссия, Краснодарский и Орджоникидзевский края. Председателям колхозов определялись проценты в денежном выражении за стаж работы в этой должности: начиная с трех лет — 5%, за четыре — 10%, за пять и более лет — 15%. Был пункт и о премировании бригадиров. Вот так позаботились правительство и партия с прокормом председателей, ну а о колхозниках — пусть сами о себе заботятся.

Вот и закончен пятый класс. Я с радостью возвращался под родной кров. В хуторе меня ожидали тоже значительные перемены. Погонщиками на лошадях теперь оказались более старшие сверстники, которые не продолжали учебу. С1933 года началась очень серьезная кампания для сельских пионеров — охрана колхозного урожая от «парикмахеров», то есть всяческих расхитителей колхозного добра, наносящих колхозам вред путем «стрижки» колосков. Да, видимо, были такие криминальные факты со стороны голодных элементов, и это следовало пресечь. Центральная детская газета «Пионерская правда» и ее последовательница в Северо-Кавказском крае «Ленинские внучата» в каждом номере помещали карикатуры на почему-то очень толстых кулаков, стригущих ножницами колоски с колхозного поля. Но самым огромным примером для всех нас был Павлик Морозов, раскрывший чуждую, кулацкую сущность своего отца и родственников, за что те подло убили его.

Колхоз выделил нам полевой фургон для стряпухи, плотники установили вдоль большака две наблюдательных  вышки по типу лагерных в местах заключения, и тридцать мальчишек и девчонок вместо купания в пруду жарились на солнцепеке, высматривая «стригуна» на соседних с дорогой полях. Но таких за все лето не было установлено, и нас бросили на сбор колосков Комсомолка-стряпуха готовила нам на обед уже известную читателю затируху. Из дома каждый приносил с собой молодую картофелину и делал на ней метку (тавро), чтобы после того, как ее сварят, она попала в руки хозяина Комсомолка Мария Колпакова раскладывала клубни на большом артельном столе, где мы их разбирали без особых конфликтов. Полагалось нам и по 200 граммов хлеба. Самое интересное заключалось в том, что, выполняя свой пионерский долг, мы еще не видели пионерский галстук, даже у самой вожатой отряда, которая была по совместительству и отрядной стряпухой. О персональном владении таковым у нас и в мыслях не было Красный пионерский галстук вместе с синей блузой и трусиками я впервые увидел на однокласснике Саше Носареве в школе Новоисправненской. Его отец прибыл из Ростова-на-Дону как двадцатипятитысячник парторгом в один из колхозов, а его сын привез весь пионерский реквизит. Но самым большим предметом зависти учеников всей семилетки были его металлические коньки и пионерский горн

В шестой класс я ехал на попутной повозке не один. Со мной ехал в 5-й класс Щербаков Петр. Он в 1932 году закончил четыре класса и два года работал ездовым на председательском тарантасе. Это его старшая сестра Ирина училась вместе со мной и в этот год уже успела выйти замуж за одноклассника Петра.

Как я уже писал, к нам на жительство перешла бабушка по линии отца, а меня приютила ее дочь, моя тетя и бывшая нянька Аксинья. Я помнил ее свадьбу, а теперь у нее были дочь Вера четырех лет и в колыбельке сын Петя. Жили они еще беднее нас, и все продолжилось по-прежнему Петр Щербаков тоже квартировал у своей тетки метрах в двухстах от нашего дома. Почти каждый вечер мы встречались у него или у моей тети. Кроме выполнения домашних заданий, я присматривал за малышом. Школьный процесс повторялся без малейших изменений, разве что появились учебники. Классные руководители распределяли  их за плату, теперь всем хватило учебников и тетрадей, обложки на которых украшали портреты наших писателей-классиков, атак как страна широко отмечала вековой юбилей гения русской поэзии Пушкина, то, кроме его изображения, печатались и его стихи. Ей-богу, это было здорово! Может быть, эти обложки со стихами великого нашего соотечественника дали нам возможность почувствовать вкус поэзии, поскольку ни в станице, ни в школе не имелось библиотеки.

Школа

Еще об одной моей жизненной удаче в школьные годы я вспоминал не раз. В марте я вернулся домой на весенние каникулы. Именно в эти дни у нас проживали несколько родичей, бежавших от голода. В хуторе меня тепло встретил директор школы Петр Артемович, который сообщил о том, что в мартовские каникулы он организует для четырехклассников экскурсию в город Армавир и предложил мне поехать с ним. Я не рассчитывал, что мать согласится на это, но произошло обратное. Она дала согласие и сделала взнос пять рублей на железнодорожные билеты, а питаться мы должны были своими харчами. Плохо знал психологию ребят наш директор, да еще в наступивший голодный год. Мать из остатков муки сделала тесто и решила выпечь мне хлебцы в виде булочек. В тесто каждой из них она закатывала по куриному яичку и выпекала. Получился десяток таких булочек. Еще она дала мне как неприкосновенный запас краюху хлеба и кусочек сала. На десерт положила в сумку несколько яблок из засола в капусте и сухих груш.

На следующий день группа из семи человек учащихся во главе с директором школы выехали с очередным обозом в город Баталпашинск. На телегах колхозники везли кукурузные початки для сдачи в государственную поставку на элеватор. Заметьте, был март месяц, а колхоз все еще расплачивался за минувший хозяйственный год. Теперь представим себе езду на телеге по нашим грунтовым дорогам, особенно по населенным пунктам, где от ежедневных прогонов стад грунтовая дорога превращается как бы в стиральную доску. Езда по ней на телеге становится невыносимой. Но лучше плохо ехать, чем  мы увидели, как отливают гири для весов. К вечеру нас определили в одну из школ на ночлег в классе на партах. Здесь впервые мы увидели школьные уборные внутри самого здания. Это, в нашем понимании, было просто невероятным...

На следующий день учитель повел нас в цирк-шапито. Не стану описывать подробности нашего восторга от всего увиденного и услышанного. Там мы смотрели решительно все впервые и для многих на всю их жизнь. Наше автономное питание сухим пайком подходило к концу. В ночь мы снова на вокзале. Учитель стоит у касс за билетами, а мы стайкой сидим на полу в углу вокзала, который забит беженцами с Украины. Голодных и распухших от голода полно на вокзале и рядом с ним. В ожидании учителя я уснул и не заметил, как один старик снял с меня мою кубанку. Какое счастье, что мать настояла взять с собой башлык, который спас меня в те еще морозные дни. Вернулись мы в Баталпашинск утром. На нашу беду ни одной повозки с хутора на постоялом дворе не оказалось. Обогревшись в хате и доев остатки, мы решили шагать 50 километров домой пешком. Наставник наш согласился, да и не было другого выхода. Шли без остановок двенадцать часов голодные и усталые, преодолев два перевала. В полночь прибыли на хутор Фроловский, тоже отселенный из станицы Исправной. Кое-как учитель распределил нас по хатам, где мы уснули кто на печке, кто на лавках. Добрые люди, чем смогли, тем и поделились с нами в завтрак. До своего хутора оставалось еще 24 километра, которые-то и оказались самыми трудными. До своего хутора смогли добраться только во второй половине дня. Пропажа моей кубанки обошлась небольшим упреком. Назавтра мне предстояло снова идти с ношей на плечах в Исправную.

Учителя, конечно, старались прививать нам чувство прекрасного, но в тех ужасных по нищете условиях большего они ничего не могли сделать. Право же, до самых заморозков мы ходили в школу босиком. С наступлением морозов одевали любого размера родительские недоноски на плечи и на ног и. Подкармливались со школьного котла в большую перемену.

Что сохранилось в моей памяти. Это прежде всего так называемые литературные вечера каждую субботу.  

Проводились они в нашем широком коридоре. У нас был замечательный преподаватель по трудовому обучению, Он был из тех «беглых» от голода с Украины, который пару лет переживал в станице страшный голод 1933 года. Он очень плохо говорил по-русски, но мы понимали его украинский лучше, чем свой родной «перевертень». Его первейшие навыки в плотничьем деле сохранились в моей памяти до пенсионного возраста. За урок каждый из нас должен был выстрогать одну штакетину для школьной изгороди. Под его руководством мы сами смастерили из отходов скамьи для зрителей нашего зала (коридора), изготовили однотипные рамки для классных стенгазет, кое-что из спортивного инвентаря и дворовых игр. Но вернемся к нашим литературным вечерам, которые посвящались, как правило, одному из изучаемых по программе наших классиков. Старались занять всех учащихся класса. Рассказывалась биография, читались стихи, иногда готовились небольшие отрывки из пьес. Потом непременные частушки под балалайку и гимнастические упражнения с пирамидами, на которых в самом верхнем третьем ярусе всегда держался я, стоя и отдавая пионерский салют. На Новый год, в то время впервые, разрешили устраивать праздничную елку. Все игрушки, вплоть до восковых свечей, изготавливали дети. Отмечали и встречу весны в станичном клубе. В последний год моей учебы эти вечера проводились уже в своем школьном клубе, оборудованном в старой бывшей церковно-приходской школе

В 1935 году в нашей стране было установлено высшее воинское звание Маршал Советского Союза В числе первых пяти был и С М. Буденный. Даже в нашей глубинке все дети знали о нем. Именно в 1936 или 1937 году в одном из детских журналов была опубликована пьеса «Детство маршала», которая заинтересовала нашу классную руководительницу Прасковью Михайловну Полозкову. Она решила поставить ее на нашей клубной сцене, а заглавную роль Семки единогласно было поручено сыграть мне, хотя задатков у меня не было никаких, как, впрочем, и у других тоже.

Но я дал согласие, и общими усилиями мы начали подготовку. У меня была неплохая память, и с третьей репетиции  я уже знал всю пьесу наизусть, а не только свои слова. Станичные проказы молодого парнишки были близки многим из нас, и я с ними справлялся неплохо. Но там была сценка, проходившая на базаре, когда Семка в споре переплясал цыгана. Танцам нас не учили, поэтому я много раз отказывался от этого эпизода, а так как это был один из важнейших моментов замысла всего спектакля, то мне пришлось имитировать пляску в тесном кругу своих станичных сверстников, которые скрывали мое неумение от зрителей Спектакль имел успех, и его показывали дважды. Именно тогда мы учились аплодировать — делать «ладушки». В учительской школы стояла фисгармония (вроде маленького органа), но на ней никто не мог играть (Этот невиданный инструмент в станице был презентован школе вместе со зданием попечителем Мамонтовым.) На всю станицу был один гармонист, и тот слепой. Играл он только плясовые наигрыши, да и те весьма плохо, так как, видимо, не имел слуха и вечно был пьян, поскольку играл на всех свадьбах и других торжествах. Главным музыкальным инструментом была в те годы балалайка.

Весной 1936 года, когда заканчивалась учеба в наших двух выпускных классах, у меня начались прежние приступы малярии, проболел я более двух месяцев и вернулся в школу, когда закончились экзамены. Так как мне только 18 сентября исполнялось четырнадцать лет и я все равно не мог  быть принят ни в один из техникумов, а восьмого класса в нашей школе пока не предвиделось, то директор порекомендовал родителям оставить меня повторно в седьмом классе. Так мы и поступили, хотя мне было малоинтересно повторять программу. На четвертую мою школьную зиму в отрыве от дома родные определили меня по просьбе отцовой двоюродной сестры тетки Лукерьи к ней на квартиру, так как своих детей в этой семье не было. Дом у них был «кулацкий» — из трех комнат с верандой. Ее муж ранее был в отряде самообороны, за что и был пожалован этим домом, реквизированным у «богачей». Тетя и ее муж работали в поле. Возвращались поздно, а я присматривал за всем их хозяйством: давал корм свинье, овцам, курам, рубил дрова к каждой топке, делал уборку. Тетя была рада такому помощнику по хозяйству. Я приносил с хутора свои харчишки, как и прежде, однако питался гораздо лучше, так как у них имелась корова, молоко бывало всегда во всех видах. Тетя делала закваску-то, что ныне мы называем кефиром, — помещала ее из кувшина в холстяную сумку, с которой стекала весь день сыворотка, а утром она разбавляла свежий творог свежим молоком и мы ели его с горячими кукурузными лепешками. Питались в этот год гораздо лучше.

Именно в это время появились книжки и в нашей школьной библиотеке. Это было событие! Я каждую неделю менял книги и зачитывался ими на русской печке при свете каганца — керосиновой лампы без стекла. Как я сожалел о хуторском электричестве, но здесь его еще не было. Имевшийся двухтактный дизельный двигатель приводил во вращение динамомашину, которая могла осветить только сельский совет, колхозные конторы и станичный народный дом — «Нардом», как именовали тогда клуб и кинозал в одном понятии. Детские сеансы бывали каждую субботу, однако не всегда бывали 25 копеек на билет. Но и тут был найден выход. Однажды колхоз «Коминтерн» решил за счет колхоза показать всем своим членам в праздничный день кинофильм. Закупили в клубе билеты, а пропуск в зал организовали сами. Билеты с непогашенным «контролем» были списаны и выброшены. Мой приятель подобрал их, и мы до конца года проходили по ним, стараясь заранее узнать только расцветку «квитка», чтобы не распознали на контроле.  

Самым любимым занятием в эту зиму была громкая читка приносимых мной книг из школьной библиотечки. Это была такая же страсть, как теперешние телесериалы. Тетя вязала шерстяные чулки, а я в «гул» читал книги о совершенно другой жизни, о переживаниях героев, о любви и войне, о городах и других странах. К тому времени я уже успел один раз прочитать все три книги «Тихого Дона» и «Поднятую целину» М. А. Шолохова. Теперь я вторично «смаковал» каждую сказанную фразу, обсуждал каждый поворот событий и восхищался мастерством автора, так прекрасно передавшим наш жизненный казачий уклад и язык на страницах трех прочитанных томов. Потом, спустя два года в журнале «Роман-газета», мне довелось прочитать и четвертую, последнюю книгу, удостоенную сначала Сталинской, а впоследствии и Нобелевской премии, хотя она была присуждена позднее — в послевоенные годы. Не скрою, всякий раз, когда мне приходилось отправляться на особенно опасные боевые задания, а они в пехоте на переднем крае сопряжены с огромным риском, почему-то всегда подступала горечь обиды, погибну, не дочитав «Поднятой целины»! Конечно, с точки зрения логики сейчас это может показаться смешным, но посмею утверждать, что это было именно так. Закончив эту книгу в 1956 году, мы читали ее в «Правде» по главам, уже тогда предвидя, что продолжения ее не будет. Конечно, все книги когда-то заканчиваются Можно было ожидать ее продолжения, но этого не произошло, как незавершенной осталась и третья шолоховская книга — «Они сражались за Родину». Видимо, надежды и задумки автора не оправдались.

Изменений в нашей школе-семилетке не происходило, только мы перестали получать школьные «горячие завтраки». Наступали медленные и весьма скромные улучшения в экономической деятельности колхозов и самих крестьян. Весной мы продолжали высаживать картофель, кукурузу и подсолнечник на школьных огородных участках, но плодами их в натуре теперь не пользовались. Директор школы, кроме нас, учащихся, видимо, оказывал материальную помощь и учителям. Собранные продукты, скорее всего, продавались, а деньги могли идти на ремонт школьного здания.