Не в коня корм

Вне критики

С год назад я написал книгу «Отцы-командиры» в соавторстве с Александром Захаровичем Лебединцевым, полковником в отставке и по жизни очень активным человеком, дай бог ему здоровья и энергии. Он, работая над описанием боевого пути своей 38-й стрелковой дивизии, достаточно много времени провел в архивах и обратил мое внимание на характерный принцип засекречивания советской истории, введенный хрущевцами, - из любых боевых документов Великой Отечественной войны, тогда 40-50-летней давности, можно было выписывать все, кроме негативных поступков офицеров и генералов. Сложилась интересная ситуация: прошла тяжелейшая, с огромными потерями война, которую провели офицеры и генералы, но историки обязаны были представлять их советскому народу исключительно как умных и храбрых героев, среди которых не было ни трусов, ни подонков, ни предателей. Офицерам и генералам, естественно, очень нравилось это положение жены Цезаря, которая, как известно, всегда вне подозрений, но возникал вопрос, а кто же тогда виноват в наших огромных потерях той войны? У хрущевцев ответ был готов - Сталин. Это он не поднял по тревоге наших умных и храбрых офицеров и генералов, это он не обеспечил их «современным» оружием, это он провел все неудачные операции Красной Армии, а наши храбрые и умные офицеры и генералы, соответственно, провели все удачные операции вопреки Сталину.
С перестройкой добавился еще один виноватый - советский народ. Это он, оказывается, был ленивым, тупым и трусливым, а посему храбрые и умные цивилизованные немцы били Красную Армию как хотели - пачками. Вот, скажем, советский ас А.И. Покрышкин воевал с 22 июня 1941 года и сбил всего 59 немецких самолетов, а немец Эрих Хартманн воевал с 1943 года, но сбил аж 352 самолета. В результате «демократическая общественность», захлебываясь соплями от восторга, уже насчитала, что «цивилизованные» немцы убили в боях 30 млн. советских солдат, а сами потеряли чуть больше 3 млн.
В книге «Отцы-командиры» я комментировал воспоминания самого А.З. Лебединцева и постарался показать, что наши огромные потери в той войне в очень большой степени определились низкими профессиональными и, что обидно, моральными качествами тех, кого Родина кормила для своей защиты, - кадровых военных Красной Армии. Однако у меня сложилось впечатление, что мой соавтор меня либо не понял, либо со мной не согласен, поскольку продолжает в своих статьях в «Дуэли» или «Независимой газете» отстаивать позицию, что наши значительные потери в той войне определили высокая «цивилизация» немцев и наша «бедность» и «малограмотность». Получается, что А.З. Лебединцева не убедили в моей точке зрения даже его собственные воспоминания, а поскольку не он один такой, то я счел полезным даже не написать, а подготовить данную книгу с откровенными воспоминаниями тех, кто не должен был воевать, но кому пришлось это делать.
Но сначала мне хотелось бы обсудить последний материал А.З. Лебединцева, который он на момент написания этих строк принес в газету. Александр Захарович высказал следующие соображения о причинах наших потерь.
«Один к полутора - не в нашу пользу»
«НЕЮ» в № 36 (29 апреля - 12 мая 2005 г) в своем праздничном выпуске опубликовало очерк В.И. Ломакина-Румянцева «Великая Победа - одна на всех, и правда в ней одна» - инвалида войны, в 1944 г. - младшего лейтенанта, заместителя командира батареи САУ «СУ-76» 1001-го полка самоходной артиллерии 1-го гвардейского Донского танкового корпуса, заместителя директора Центра социальных и культурных программ и технологий Российского института культурологии, заслуженного работника культуры России, почётного члена Всероссийского общества инвалидов.
Эта статья, размером на три четверти 4-й полосы, в номере помещена под рубрикой «Великая Отечественная». Подзаголовок пояснял, что «Накануне юбилея активизировались попытки судить победителей и принизить их роль в мировой истории». Вставка в тексте в виде «форточки-девиза» гласит: «Впечатление такое, что мы справляем не 60-летие Победы, а 60 лет штрафбатов и заградительных отрядов». Попытаемся разобраться в некоторых утверждениях автора и высказать свои соображения по затронутым вопросам.
Прежде обратимся к русскому классику, создателю всемирно известного романа «Война и мир» Л.Н. Толстому, который написал такие слова в год празднования столетия победы над Наполеоном: «Мне стыдно было писать о нашем торжестве в борьбе с бонапартистской Францией, не описав наших неудач и нашего срама. Кто не испытывал того скрытого, но неприятного чувства застенчивости и недоверия при чтении патриотических сочинений о 12-м годе». Как видите, даже этот гений считал за великий стыд и бахвальство приукрашивание и вранье, даже в победе над Наполеоном. Неужели правда о цене нашей победы над поверженной Германией должна созреть только к вековому юбилею? Я надеюсь на это, хотя никто из нас, участников, не доживет до тех торжеств. Лев Николаевич понял это, видимо, из собственного опыта работы над «Севастопольскими рассказами». И написал о том. что видел своими глазами.
В названную статью включен снимок наших двоих пехотинцев, атакующих с русскими трехлинейками, и поддерживающим их расчётом ручного пулемета, второй номер которого тоже ведет огонь из самозарядной винтовки системы «СВТ-40». Эти винтовки системы Токарева, образца 1940 года, в 1942 году были скоропостижно заменены у фронтовиков на прежние трехлинейки. Это наводит на мысль, что снимок был сделан не в боевой обстановке, а в тылу на занятии. Ботинки с обмотками тоже подтверждают то, что это были не кадровые вояки, которые до войны ходили хоть и в кирзовых, но - сапогах. Я не верю в военное происхождение многих наших снимков, которые выдаются ныне за фронтовые - хотя бы потому, что всем известная фотография старшего лейтенанта с пистолетом «ТТ» в руке, ведущего в атаку батальон, тоже «липа». Снимок именовался «Комбат». Это чистая фальшивка, отснятая эффектно, но на занятии. Почему? Да потому, что уже в первый день войны все строевые командиры и начальники, тем более идущие в атаку при боевых портупеях и в повседневных знаках различия, становились самой престижной целью для немцев, имевших в каждом отделении снайпера. А выводились из строя прежде всего командиры. Это - закон войны во всех армиях.
Мы были слишком бедны в те годы, чтобы разводить такое «баловство», как фотохроника, фотожурналистика и фотодокументалистика. У нас на всю дивизию имелся один фотограф для производства снимков только для партбилетов. А ведь тогдашняя фотокамера «ФЭД» была не зажигалка для прикуривания. Но даже и её производство не было налажено до самого конца войны. Наши солдаты часто пользовались, как в каменном веке, «катюшей» - огнивом, что даже нашло отражение в нашем окопном плакате под таким названием. Вспомните, ветераны, наши стираные перевязочные бинты, стеклянные фляги с 1943 года. Отсутствие на фронте не только карманных фонарей, но и стеариновых плошек для освещения в землянках-блиндажах, было не исключением из правил, а самым обыденным явлением. Даже «Красноармейскую книжку» изготавливали из газетной бумаги, которая вскоре распадалась от потливости бойца. Ведь об этом все знали. А командирские удостоверения личности вообще не выдавали всю войну, полагаясь, видимо, на их партийные билеты. Все командиры были тогда сынами большевистской партии.
Сразу оговорюсь и скажу честно, что по сравнению с немцами и к их зависти, мы в морозы имели валенки, шапки-ушанки, полушубки или телогрейки и ватные брюки. А «фрицев» и «гансов» зимы заставали в пилотках, тонких «демисезонных» шинелях и сапогах с шипами. Но зато они всегда имели пакетик дуста, для борьбы с вшивостью! А мы получали это средство от них только после войны, в счет репараций, и покончили в 1947 году с извечной вшивостью в нашей деревне, принудительно проводя в селах эту санобработку на людях и домашних животных. На фронте мы вели борьбу с насекомыми с помощью «бучила», но оно было мало эффективно. Напомнил об этом потому, что не встречал об этом описаний в нашей исторической и художественной литературе. Так из нашей истории мог выпасть целый жизненный «пласт» ее тогдашнего быта. Хотя благодаря нашей медико-санитарной службе нам удалось избежать тифозной эпидемии, как было в годы Гражданской войны. Это тоже положительный факт истории.
С одной стороны, мы выстояли в Курской битве и погнали врага до самого Днепра, одержав впервые победу в летнюю пору. Мы с большой помпой отметили 60-летний юбилей этого сражения танков и пехоты. А с другой - военные историки нашли массу новых обстоятельств этих боёв. Имея накануне вражеского наступления двойное наше превосходство в живой силе, артиллерии, танках и авиации и обороняясь, а не наступая, мы потеряли в людях в четыре раза больше, чем наступающие немцы, и понесли вдвое больше потери в танках, авиации и артиллерии. Об этом писалось неоднократно, со ссылками на архивные документы.
Это показалось странным даже самому Верховному главнокомандующему, и он послал комиссию ЦК во главе с Маленковым для расследования этого факта. А так как выводы той комиссии до сих пор не рассекречены, то нынешние учёные историки только строят догадки. Да постепенно и сам Верховный забыл об этом случае, так как наши войска всё же начали развивать стремительное наступление, и с ходу захватили несколько плацдармов на Днепре - самой крупной водной преграде. Это для нашего Верховного командования было большой неожиданностью.
Про огромные потери на Курской дуге забыли. Но ведь там не было осуществлено немцами окружение. А вместе с тем 23 тысячи наших воинов оказалось в плену, а немцев в нашем плену - только 68 человек. Почему так получилось, кто в этом виноват? Ни Ватутин, ни Конев на этот вопрос уже ответить не смогут, а акт комиссии до сих пор не рассекречен. А может, и в нём нет на него ответа. Только некоторые командиры дивизий и полков могли бы рассказать, но и их уже нет в живых. А если и найдутся очевидцы, то они уже мало что помнят. Да они и тогда не знали, как это получилось. Я не могу дать характеристику укомплектованности тех стрелковых дивизий, которые оборонялись на южном фасе дуги Воронежского фронта. Думаю, что они имели к тому времени нормальную численность по штатам военного времени, в основном уже хорошо обстрелянных воинов и более-менее опытных командиров. Что же касается стрелковых дивизий Степного фронта, то здесь следует сделать пояснения на примере нашей 38-й стрелковой дивизии третьего формирования, вступившей в бои на заключительном этапе этого сражения. Обратимся к архивным цифрам по нашей 38-й стрелковой дивизии. Штаб 40-й мотострелковой бригады прибыл с кавказских перевалов, имея только офицерский состав. Численность бригады была значительно меньше, чем в дивизии. Одновременно с пополнением личного состава поступало много младших лейтенантов с ускоренных трехмесячных курсов, которых назначали на взводы. Вчерашние взводные становились командирами рот. Комбатами назначались бывшие заместители командиров батальонов, капитаны и даже старшие лейтенанты. В архивных делах приведена ведомость укомплектованности дивизии по национальному составу, которая представлялась через полгода на 1 января и 1 июля в вышестоящие штабы. Вот как это выглядело в числовых величинах. На формировке, во время развода рот на занятия часто приезжал командир дивизии полковник Скляров, который обращался к строю: «Здравствуйте бойцы!» Отвечали только офицеры и сержанты. А рядовые - «не бельме». А ведь Генеральный штаб и разные там нижестоящие штабы и политические органы считали боеспособность по едокам, комплектам обмундирования и сутодачам продовольствия. Было «благополучно» (?). Тем более у нас никогда не задумывались и не соотносили нашу пехоту с немецкой. А это была первоклассная, современная и обученная армейская пехота, все воины которой имели дело с техникой с самого детства, давно пользовались машинами, электричеством, радио, телефоном. А наши сельские воины, кроме конской упряжи и плуга, не видели даже «лампочки Ильича», многие впервые увидели железную дорогу, когда их в «телячьих» вагонах призывали на службу. Только с вступлением в пределы Западной Европы наши воины смогли убедиться в огромной разнице их и нашего быта, энерговооружённости и технической оснащённости. Мне приходилось слышать, когда их пулемётчики - бывшие телеграфисты - очередями из пулемётов «переговаривались» по азбуке Морзе. Видел, как фельдфебель выводил роту на переднем крае на физзарядку, веря в неустрашимость. Бывало и такое. Наша сторона даже не всегда открывала огонь. А когда я скомандовал залповый огонь по нахалам, то они потом сутки мстили нам шквальным огнём артиллерии и миномётов, за что я прослыл нарушителем спокойствия от всей своей пехоты в зиму 1941/42 гг. Этого никто не учитывал. Впрочем, французы имели примерно одинаковый уровень развития с немцами, неплохое вооружение, технику, и то капитулировали на сороковой день войны. Слишком много слагаемых на войне, которые нужно принимать во внимание. Но бесспорно и то, что главную роль играл их командный состав на всех уровнях, даже при условии,
Наименование
На 1.7.43 г.
На 1.1.44 г
На 1.7.44 г.
Русские
4114-52%
1959-40%
2796-30%
Украинцы
663-8%
2265-46%
5784-63%
Белорусы
88-0,1%
145-3%
95
Армяне
164-2%
45-0,1%
57
Грузины
174-2%
35
44
Азербайджанцы
338-4%
17
26
Узбеки
726-9%
62
46
Таджики
820-10%
47
9
Казахи
198-2,5%
47
59
Киргизы
84
14
11
Евреи
85
33
54
Марийцы
37
6
17
Татары
52
21
15
Башкиры
46
15
20
Осетины
51
43
9
Другие национальности
335
138
137
Итого:
7975
4892
9179
что у них в пехотной роте командовали взводами по штату унтер-офицеры. В высших инстанциях даже допускалось командование армией генерал-фельдмаршалом. У нас маршалы были только в Верховном командовании, да на заключительном этапе войны командовали войсками фронтов. У них фельдмаршалы и высший генералитет происходили из юнкерских, профессиональных, военных семей. У Клейста в роду было три фельдмаршала, 31 человек были награждены орденом «За заслуги» в генеральских чинах. А у нас, даже с учётом и послевоенного присвоения маршальского звания, из 41 человека, получивших это высшее звание, 26 человек были из крестьянского сословия, 5 из рабочих, 3 из служащих, 2 не указали, 2 из семей священнослужителей, и по одному из дворян и торговцев. Я не думаю, что кто-то из читателей заинтересуется тем, сколько было из 19 генерал-фельдмаршалов Германии крестьянского происхождения.
Обратите внимание, что после понесенных потерь нашей пехоты, как зло шутили тогда - в «наркомзем» и «наркомздрав», таджики, узбеки и азербайджанцы даже не возвращались больше из лечебных учреждений. Знал ли Конев, какие он ведет в очередное сражение стрелковые дивизии? Видимо, знал. Узнал позднее и наш Верховный ГК, т. к. не отстранил от командования ни Ватутина, ни Конева за такие огромные потери убитыми, ранеными и, особенно, сдавшимися в плен. Ведь это лето мы не бежали и не допустили вражеского окружения. Ни Ватутин, ни Конев так и не поняли тогда, в чём была причина начала вражеского отступления с Курской дуги. Хотя, отступая, немцы наносили нам на каждом выгодном рубеже тяжёлые потери в живой силе, танках и артиллерии до самого Днепра. Они были искусны и в обороне, заранее готовя выгодные рубежи. А мы по-прежнему панически боялись оставить иногда совсем невыгодный к обороне рубеж, под пресловутым приказом: «Ни шагу назад». Хотя и после этого знаменитого приказа драпали до Волги и Эльбруса.
Только командующий группой армий генерал-фельдмаршал Манштейн, первый и единственный понял причину их неудачи, которая заключалась в том, что немецкий вермахт утратил свою мобильность резервов. Их армия потеряла очень много автотранспорта, собранного со всей Европы, и теперь ничем не могла его восполнить. Когда на северном фасе дуги Рокоссовский после обороны перешёл в наступление, то у Манштейна не на чем было перебросить туда резервы. Поэтому он, как командующий группой армий, признал поражение в стратегическом летнем наступлении 1943 года. Но это только одна причина.
Второй фактор заключался в том, что мы вступили на территорию Украины. Где почти в каждом сельском дворе был потенциальный солдат, из тех, что миллионами оставались в окружении летом 1941 года и весной 1942 года были окружены под Харьковом, да за два года подросли и новые призывники 1923 и 1924 годов рождения. Обратитесь ко второй строке таблицы, и вам станет ясно, как увеличивался процент укомплектования военнообязанными украинской национальности только в одной нашей дивизии - с 8% на формировке до 63% уже в 1944 году. А их было четыре Украинских фронта и сотни дивизий в них. Конечно, этих военнообязанных нельзя было сравнить по боеспособности с безграмотными, необученными и даже ни слова не знавшими по русски с таджиками, узбеками и азербайджанцами. Неужели это было не ясно тогдашним крупным военачальникам и нынешним нашим военным историкам?
Исследуя причины наших поражений, надо изучать и высказывания противной стороны. Особенно если они принадлежат таким именам, как генерал-фельдмаршал Манштейн, о котором Гитлер, давая характеристику своему генералитету, выразился так: «Возможно, что Манштейн - это лучшие мозги, какие только произвёл на свет корпус Генерального штаба»,
Наши командиры радовались более понятливому пополнению, которое регулярно стало поступать взамен выбывавших безвозвратных и по ранению военнослужащих. Теперь пехота становилась более боеспособной и выносливой в зимних условиях. Однако сдача в плен, как неизбежное зло, имело место даже в боях при освобождении стран Европы, когда исход войны был предрешён. Как и членовредительство тоже. Многим не хотелось погибать.
На боеспособность наших войск имело большое влияние и более регулярное снабжение боеприпасами, появление в войсках высокопроходимого на наших дорогах американского транспорта в качестве тягачей орудий и для перевозки личного состава в механизированных частях. Наши союзники своими «звёздными налётами» на промышленные центры Германии выводили из строя крупнейшие авиационные заводы, предприятия по производству боеприпасов, танков. Да, Германия гораздо больше понесла потерь в живой силе от тех бомбёжек, чем мы смогли нанести им боевых потерь на полях сражений. Но и нам не следует раздувать эту версию, когда из 26,6 миллиона безвозвратных потерь мы имеем 18 миллионов гражданского населения и только 8,6 миллиона военных. Вот и рассчитали наши историки, что в этой самой кровопролитной войне соотношение наших боевых потерь «Один к полутора - не в нашу пользу». Чему не поверит ни один даже школьник начальных классов. Это кощунственно перед прахом всех наших павших воинов!
А.З. ЛЕБЕДИНЦЕВ

Вшивая Европа

Меня и раньше раздражало какое-то болезненное низкопоклонство моего соавтора Александра Захаровича Лебединцева перед немцами и Западом, которое ему самому кажется «правдой о войне». Но это не правда, Александр Захарович, это низкопоклонство, и этим низкопоклонством Вы правду о войне скрываете. Я бы об этом промолчал, но Вы, сами этого не понимая, уже не просто низкопоклонствуете, Вы уже начали оскорблять моего отца. Но об этом ниже, а сейчас о Вашей любимой «цивилизованной» Европе.
Начнем, пожалуй, со вшей. Вот Вы из работы в работу стонете о том, что у Вас на фронте не было дуста, чтобы бороться со вшами, а у цивилизованных немцев он был. А я вспоминаю такой случай. Где-то после, пожалуй, второго класса родители отправили меня на лето к дяде в село Златоустовка Криворожского района. У дяди Феодосия огород плавно сходил в низинку, в которой был длинный и мелкий ставок (пруд), за ставком местность поднималась, и по хребту возвышенности шла дорога. Теперь я понимаю, что это была идеальная местность для занятия немцами обороны «за обратным скатом». Между огородом и ставком в земле была видна уже заросшая кольцевая выемка, дядя Феодосии пояснил, что это немецкий окоп под пулемет, а окопы стрелков были чуть выше - немцы их выкопали поперек огорода дяди, и когда их выбили, то дядя стрелковую траншею зарыл. И созрела у меня мысль, что дядя мог в траншее не досмотреть что-нибудь интересное, например, пистолет, и если я откопаю эту траншею, то смогу найти что-нибудь полезное. Дядя понял мои намерения, когда я начал просить его указать мне точно, где были окопы, и уверил, что он из окопов все забрал и закопал только дуст. Что такое дуст, я знал, поскольку отец смешивал его с медным купоросом, когда опрыскивал деревья, для меня дуст интереса не представлял, и я отказался от идеи перекопать дяде картошку. Вы, Александр Захарович, пишете, что благодаря дусту - этому подарку «цивилизованных немцев», мы, русские, «покончили в 1947 году с извечной вшивостью в нашей деревне», а мой дядя, который в безлесной части Украины использовал: кабину немецкого грузовика под туалет, стволы винтовок и колючую проволоку под ограду, немецкие каски под голубиные гнезда, гильзы артвыстрелов для оформления входа в погреб, -Ваш любимый дуст закопал, как только похоронил убитых немцев с их вшами.
Не знаю, может быть, в той деревне, в которой жили Вы, Александр Захаровач, была «извечная вшивость», но я помимо упомянутого села подолгу жил в селе Новониколаевка Новомосковского района и в селе Гуппаловка на границе с Полтавской областью и до отъезда в Казахстан всю жизнь прожил в частном доме без удобств, построенном отцом в 1948 году. Так вот, в «нашей деревне» я ни разу не видел не только вшей, не только клопов, но я не смог увидеть даже таракана, о котором читал в стишке Чуковского. Первого таракана в своей жизни я увидел на 24-м году своей жизни в общежитии в Казахстане, там же, переселившись в комнату, из которой выселился алкаш, увидел и клопов. Потом, много лет спустя, кто-то из моих детей лежал в больнице и принес оттуда вшей. Я перепугался и предложил жене остричь их наголо, жена покрутила пальцем у виска и несколько вечеров старательно мыла детям голову, вычесывая вшей и давя гнид. И на этом все окончилось.
Возможно Вы Александр Захарович, сильно удивитесь, но от вшей, клопов и тараканов очень хорошо помогает не дуст, а чистота. А с этим делом у русских было так.
Еще по хроникам XVI века быт русских крестьян был таким. В субботу женщины обязаны были выстирать белье, вымыть избу, причем полы, лавки и столы отдраить дресвой - аналогом наждачной шкурки. В воскресенье все шли в баню, а в русской бане температура около 100°, а белок, из которого состоит тело вши и ее яиц-гнид, сворачивается при 70°, посему в бане у вшей нет шансов выжить. (А дуст гнид не берет.) В безлесной Украине бани тоже были (в Новониколаевке была общая), но при их полном отсутствии еженедельно мылись в корыте, а парились в русской печи - топили ее, выгребали жар, стлали на под соломку и залезали внутрь. Да, в печи париться неудобно, но что поделать, если на баню денег нет, а мыться - это наш русский варварский обычай? Вот в выпущенной в 1915 году издательством И.Д. Сытина «Географии России» даже о Московском промышленном районе, не безлесном, пишется : «Избы в селениях стоят правильной улицей в один или два «порядка», напротив изб или на задах идут амба-ры, свиные сараи, кладовые, овины; бань мало, больше моются в печах».
Это Вам с немцами, Александр Захарович, «цивилизованным», дуст нужен. А русским-то он зачем? Они же варвары некультурные - они мыться привыкли.
У меня есть панегирик немецкой пехотной дивизии, выпущенный издательством «Tornado», в нем о немецкой пехоте написано все: и сколько чего, и кто чем, и кто за что, и откуда куда. Ну, скажем, помимо хлебопекарной роты, в каждой немецкой дивизии был механизированный передвижной мясокомбинате коптильным цехом и машинами по механизированному изготовлению сосисок. Но в немецкой дивизии и намека нет на то, что обязательно было с советской дивизии, - там и намека нет на какой-либо банно-прачечный отряд или отрядик. А зачем он им? Они же цивилизованные. Зачем им тратить время на мытье и стирку, если они дустом себя посыпали - и готово!
Вы с завистью пишете о том, что «только с вступлением в пределы Западной Европы наши воины смогли убедиться в огромной разнице их и нашего быта». Это так. Но только увидели разницу все по-разному. Мне приходилось читать воспоминания девушки, вывезенной немцами в Германию и работавшей у немецкого культурного крестьянина служанкой. Приехал с фронта в отпуск сын хозяев, утром на кухне мать готовит завтрак, служанка чистит картошку, проснувшийся сын входит на кухню, вынимает член и мочится в кухонную раковину. Девушку возмущало, что он делал это при женщинах, пусть даже одна из них его мать, а Вам, Александр Захарович, наверное, нужно восхититься - какая цивилизация! Русский бы варвар одевал полушубок, обувал бы валенки, шел бы куда-то на скотный двор в нужник, а у цивилизованного немца таких проблем нет - отодвинул в раковине посуду и помочился. Кстати, о нужниках - это же тоже русское варварское изобретение.
Один мой товарищ был в Лувре - бывшем дворце королей Франции - и там в зале гобеленов обратил внимание, что гобелены как-то странно, как бы это помягче сказать, пахнут. А гид объяснил, что у французов много веков нужников не было: днем Его Величество и двор оправлялись под окнами дворца, вечерами - по темным уголкам залов, в утром слуги все это добро из дворца убирали. Вот гобелены и пропитались многовековым запахом цивилизации. Русские изобретали нужники на улице, а они -ночные горшки. Как удобно! Слезе кровати, сделал дело, горшок под кровать и снова спи. Цивилизация! А что касается вони, то французы изобрели для этого парфюмерию. Не нравится эта вонь, побрызгайся духами и будешь вонять по-другому.
Как-то читал описание летописцем переезда киевского князя в Новгород, и, чтобы подчеркнуть богатство князя, летописец упомянул, что на несколько дней впереди свиты князя ехали плотники, которые на месте будущей ночевки князя рубили новую баню, т.е. в уже готовых банях такому богатому князю вроде и срамно было париться. Варвар! А вот французские короли хвастались, что они мылись два раза в жизни: их обмывали сразу после родов и перед тем, как в гроб класть. Это же сколько времени варварские русские князья тратили на то, чтобы раздеться, помыться, одеться, а французский король кружева нацепил, одеколоном спрыснулся - и порядок! Цивилизация-с! Некоторым нашим русским очень завидно...
А каков итог? Вот Лебединцев как о недоразумении упоминает, что, несмотря на нашу русскую бедность и тупость, несмотря на отсутствие вожделенного дуста, в Красной Армии не было эпидемий. Получается у него прямо по формуле «дуракам везет». А как обстояло дело с немцами - со счастливыми обладателями дуста?
Уместно вспомнить эпизод из воспоминаний самого Александра Захаровича, касающийся их труднейшего похода по Украине в зиму 1943/44 годов. «Отогревшись, пленный начал время от времени судорожно дергать плечами, чувствовалось, что у него в белье, как и у нас, немало вшей. Собрав все свои познания в немецком, я спросил: «Вас махен зи?» Пленный вскочил и доложил: «Партизанен!» Немецкая шутка, давшая вшам название «партизаны», понравилась всем». У советских солдат дуста не было, и наличие у них вшей после длительного похода понятно, но ведь, к зависти Лебединцева, у немцев дуст был, откуда же и у них «партизаны»?
А вот уже профессиональный историк, исследующий фронтовой быт, пишет в альманахе «Военно-исторический архив», № 8: «Что касается Великой Отечественной войны, то для нее было характерно особое внимание к санитарно-гигиеническому обеспечению в действующей армии, в чем проявился учет жестокого опыта Первой мировой и особенно Гражданской войн. Так, 2 февраля 1942 г. Государственный Комитет Обороны принял специальное постановление «О мероприятиях по предупреждению эпидемических заболеваний в стране и Красной Армии». В целях профилактики в тылу и на фронте регулярно осуществлялись мероприятия по санитарной обработке и дезинфекции, в армии активно действовала разветвленная военная противоэпидемическая служба. Причем на разных этапах Великой Отечественной перед ней стояли различные задачи: в начале войны - не допустить проникновения инфекционных заболеваний из тыла в армию, а затем, после перехода наших войск в наступление и контактов с жителями освобожденных от оккупации районов, где свирепствовали эпидемии сыпного тифа и других опасных болезней, - от проникновения заразы с фронта в тыл и распространения ее среди гражданского населения. И хотя случаи заболеваний в наступавших советских войсках, безусловно, имели место, эпидемий благодаря усилиям медиков, удалось избежать.
В то же время немецкая армия в течение всей войны была огромным «резервуаром» сыпного тифа и других инфекций. Так, в одном из секретных приказов по 9-й армии (группы армий «Центр») от 15 декабря 1942 года констатировалось: «В последнее время в районе армии количество заболевших сыпным тифом почти достигло количества раненых». И это не случайно: основными переносчиками сыпняка являются вши, а жилые помещения противника буквально кишели этими паразитами, о чем оставлено немало свидетельств. «Во время наступательного марша мы изредка в ночные часы использовали немецкие блиндажи, - вспоминал СВ. Засухин. - Надо сказать, немцы строили хорошие блиндажи. Стенки обкладывали березой. Красиво внутри было, как дома. На нары стелили солому. В этих-то блиндажах, на нашу беду, мы и заразились вшами. Видимо, блиндажный климат создавал благоприятные условия для размножения насекомых. Буквально в несколько дней каждый из нас ощутил на себе весь ужас наличия бесчисленных тварей на теле. В ночное время, когда представлялась возможность, разводили в 40-градусный мороз костры, снимали с себя буквально все и над огнем пытались стряхнуть вшей. Но через день-два насекомые снова размножались в том же количестве. Мучились так почти два месяца. Уже когда подошли к городу Белому, нам подвезли новую смену белья, мы полностью сожгли все вшивое обмундирование, выпарились в еще уцелевших крестьянских банях и потом вспоминали пережитое, как страшный сон». А этот страшный для русских сон и есть «европейская цивилизация».
Лебединцев забыл упомянуть в этой статье, что кроме пакетика с дустом немецкие солдаты носили и запасец презервативов. Но если бы они ими пользовались! А то ведь, насилуя наших женщин и девушек, они забывали их надевать и в результате заразили сифилисом и гонореей все оккупированные ими области, заразили до такой степени, что это стало проблемой и для наших войск при освобождении этих территорий. В1943 году ГКО был вынужден отвлечь от обороны дефицитнейший каучук для резкого увеличения производства презервативов, теперь уже и для Красной Армии.
А уж как в самой Германии немецкие женщины своим бактериологическим оружием отомстили нашим бойцам за взятие Берлина! Бывший советский военнопленный Ф.Я. Черон, сбежавший после войны в американскую зону оккупации, издал в Париже воспоминания, в которых описывает советское варварство по отношению к венерическим больным в Германии в 1945 году: «Не помню точно месяца, мне кажется, что это было уже в конце июня, -был отдан приказ: никого с венерической болезнью на родину не пускать. Это касалось в первую очередь военных, как солдат, так и офицеров. Но скоро этот приказ был распространен на всех, включая остовцев и военнопленных. Для лечения этих болезней созданы были специальные лагеря, потому что речь шла о тысячах людей. .. Один из таких лагерей находился недалеко от Ризы в лесу. В этом лагере все перемешалось. Там были полковники, и младшие офицеры, и солдаты, и остовцы, и военнопленные».
Между тем во Франции гонорею называют всего-навсего «мужским насморком», в англо-русском словаре как-то наткнулся, что английское слово «chordee» на жаргоне означает «воспаленный эрегированный пенис, изгибающийся вниз в результате гонореи». Смешно! Бездна цивилизованного юмора. А у нас, бедных и необразованных варваров, Сталин больных гонореей на родину из вшивой Европы не впускал, пока не вылечатся, - вот тиран!

Народ и Сталин

Но, собственно говоря, оскорбился я не поэтому, ведь нашему народу сидящая у него на шее интеллигенция уже пару веков вдалбливает в голову, что мы - варвары, а Европа цивилизованна, так что за подобные вещи уже как-то и обижаться не приходиться. Обидно другое. Вы, Александр Захарович, все время пишете от имени всех - «мы». «Мы» не имели дуста, стеариновых плошек, алюминиевых фляг, хорошей бумаги, кроме этого, «мы» были безграмотны, «мы» не имели солдат, которым Вы могли бы дать команду на знакомом Вам языке, и.т. д. и т. п. И только в этом причина наших больших потерь. Но одновременно Вы навязчиво всех информируете, что «с младых ногтей» пошли на службу в армию и служили в ней до пенсии, то есть Вы кадровый офицер.
В своих воспоминаниях Вы, на стр.77, пишете, что на вопрос родителей, почему Вы поступили в военное училище и решили стать кадровым военным, ответили так: «Я пояснил, что курсантом буду получать в училище 40 рублей в месяц, а по выпуску самый минимальный первоначальный оклад будет 600 рублей. Даже эти деньги казались огромными, так как учителя в старших классах получали не более 400-500 рублей при полной нагрузке с институтским дипломом». И, наверное, не Вы один, а и сотни тысяч Ваших коллег становились кадровыми офицерами только для того, чтобы получать эти «огромные деньги».
Но ведь кадровые офицеры не делают дуст, не делают стеарин, не делают бумагу, они не преподают в школах русский язык. Соответственно получается, что Вы-то, профессиональный, кадровый военный, - хороший и не имеете ни малейшего отношения к большим потерям той войны. Тогда кто в этих потерях виновен, если вы, кадровые военные, невиновны? Методом исключения получается, что виновны Сталин и мой отец с матерью. Поясню.
В1937 году мой отец окончил срочную службу старшиной (какой же хохол без лычки?). Но в связи с этим его еще раз призвали в 1939 году и направили в Школу красных старшин в г. Янове Киевской области, и после этой школы он в числе трех курсантов получил звание не «младший лейтенант», а сразу «лейтенант». Он, Александр Захарович, не дурак и тоже прекрасно знал, что командир взвода получает вдвое больше, чем учитель, но ему почему-то получать такие деньги не захотелось, он отказался от кадровой службы и вернулся на Днепропетровский завод им. Артема, к своей работе мастера котельно-кузнечного цеха. Между прочим, этот завод строил бумагоделательные машины, следовательно, в том, что у Вас на фронте не было отличной бумаги, виноват мой отец. А кто же еще? А моя мать была учительницей, а казахов и узбеков не выучили говорить по-русски учителя, следовательно, моя мать виновата в том, что Вам под команду дали солдат, с которыми Вы не умели объясниться. А кто же еще виноват? Вы же, кадровые военные, на себя за это вину не примете, но раз у вас чего-то не было, то кто-то же в этом виноват!
Вот поэтому я и вынужден оправдаться перед Вами за свою покойную мать и за своего престарелого отца, которые, как Вы настаиваете, и явились виновниками тех страшных потерь.
Конечно, Александр Захарович, мой отец мог бы сделать для Вас, кадровых военных, алюминиевые фляги (да он их и сделал), а моя мать смогла бы выучить таджиков говорить по-русски, но ведь вы, кадровые военные, с 22 июня 1941 года начали в массе своей удирать от немцев, как Вы нам объясняете, потому, что у вас не было дуста и презервативов, а остальное вам, кадровым военным, как выяснялось, было не нужно. И вы, кадровые военные, бросили немцам как ненужную чепуху то, что мой отец (давайте считать его символом работников промышленности) вам, кадровым военным, перед войной сделал. Возьмем, к примеру, только артиллерию и только кое-что из нее: только в 1941 году вы бросили немцам 11 704 батальонные 45-мм пушки из 14 621 поставленной вам перед войной, вы бросили немцам 7450 полковых 76-мм пушек из 6960, поставленных перед войной. Не удивляйтесь такой разнице, мой отец их вам поставлял и после начала войны, а вы, кадровые военные, все равно бросали их немцам. Вы, кадровые военные, бросили им 23 434 батальонных 82-мм миномета из 14 450 поставленных вам перед войной, вы бросили немцам 6833 полковых 120-мм миномета из 3983. Ну как же было вас, кадровых военных, снабдить, чтобы вы были довольны?
Мало этого, вы, кадровые военные, бросили на оккупированной территории мою мать, бросили завод моего отца, так на чем же ему было делать для вас зажигалки? Вот Вам, бедному, и приходилось пользоваться кресалом. Более того, 150 тысяч командиров Красной Армии, в основном кадровых, сдалось немцам в плен в 1941 году с наглой уверенностью, что они войну пересидят в плену, а уж мой отец как-нибудь немцев разобьет. Ну и что же, Александр Захарович, оставалось делать моему отцу, чтобы освободить от немцев свою беременную жену? Правильно! После того как он перед войной снабдил вас, кадровых военных, всем необходимым, ему теперь пришлось идти и воевать самому. Так когда же ему было делать для Вас стеариновые плошки?
У моего отца и у солдат Красной Армии был Верховный главнокомандующий - И.В. Сталин. В конце июля 1942 года он в приказе 227 открыто сообщил вам, кадровым военным: «Территория СССР, которую захватил и стремится захватить враг, — это хлеб и другие продукты для армии и тыла, металл и топливо для промышленности, фабрики, заводы, снабжающие армию вооружением и боеприпасами, железные дороги. После потери Украины, Белоруссии, Прибалтики, Донбасса и других областей у нас стало намного меньше территории, стало быть, стало намного меньше людей, хлеба, металла, заводов, фабрик. Мы потеряли более 70 миллионов населения, более 800 миллионов пудов хлеба в год и более 10 миллионов тонн металла в год. У нас нет уже теперь преобладания над немцами ни в людских резервах, ни в запасах хлеба. Отступать дальше — значит загубить себя и загубить вместе с тем нашу Родину. Каждый новый клочок оставленной нами территории будет всемерно усиливать врага и всемерно ослаблять нашу оборону, нашу Родину».
Более того, он пытался призвать вас, кадровых военных, к вашей совести: «Население нашей страны, с любовью и уважением относящееся к Красной Армии, начинает разочаровываться в ней, теряет веру в Красную Армию, а многие из них проклинают Красную Армию за то, что она отдает наш народ под ярмо немецких угнетателей, а сама бежит на восток».
Ну и как вы, кадровые военные, отреагировали на этот приказ Сталина? Вы, Александр Захарович, об этом пишете честно - в этом Вам не откажешь - вы, кадровые военные, «. ..и после этого знаменитого приказа «драпали» до Волги и Эльбруса». Вот это Вы о кадровых военных очень правдиво написали. Интересно, что народ- солдаты - хорошо видел, кем вы, кадровые военные, являетесь. Вот строки из донесения начальника политуправления Волховского фронта в Москву 6 августа 1942 года (выделено мною):
«Докладываю о ходе выполнения приказа № 227по состоянию на 7.00 6 августа...
... При разъяснении приказа в отдельных частях были допущены грубые ошибки. Например, в 1246-м полку 374 сд 59-й армии был такой случай. Комиссар полка батальонный комиссар Мухалев и начальник отделения агитации и пропаганды подива ст. батальонный комиссар Джероян проводили беседу. Некоторые красноармейцызаявили, что такой приказ надо было издать раньше, это предупредило бы отступление на Южном фронте.
Мухалев иДжероян, не сказав ничего о приказе Ставки, невразумительно ответили: «Раз приказ подписан Сталиным — значит, правильно».
.. В 228 сд 4-й армии 3 августа во время беседы беспартийный красноармеец Черкасов сказал: «Зря для бойцов вводят такие суровые меры. Бойцы не виноваты, все зависит от командиров». В подразделении ограничились разъяснением приказа Черкасову. Мною (предложено) начпоармуи уполномоченному особого отдела взять Черкасова под наблюдение...»

Солдаты и офицеры

Вот Вы ставите в пример нашим маршалам немецкого фельдмаршала Манштейна, потомственного вояку, и свято верите всему, что он написал. Это опрометчиво. Манштейн действительно прекрасно чувствует военное дело, его анализ военного дела очень интересен, но у него есть дефект - его побил мой отец под руководством Сталина. Посему, когда, касается итогов операций с участием Манштейна, эта битая собака брешет как сивый мерин. АВы, кадровый военный, к его брехне добавляете свою, причем такую, на которую и Манштейн не решился.
Вот Вы написали: «Про огромные потери на Курской дуге забыли. Но ведь там не было осуществлено немцами окружение. А вместе с тем 23 тысячи наших воинов оказались в плену а немцев в нашем плену только 68 человек».
Как ни странно, в число «23 тысячи наших воинов» я поверил, читая Вас. Ну в самом деле, что стоило немцам нахватать 23 тысячи пленных из тех; кто «драпал до Волги и Эльбруса»? Но вот в число «68 человек» немецких пленных не верю, поскольку не только вы, кадровые военные, были на Курской дуге. Там был, к примеру, инженер 120-го стрелкового полка 69-й стрелковой дивизии 65-й армии старший лейтенант Мухин Игнат Федорович, и он, «неграмотный», заложил радиоуправляемое минное поле перед фронтом полка и взорвал его под немецкой атакой на глазах командарма П.И. Батова. А через несколько не-
дель в атаках на город Севск мой отец был тяжело ранен, но Манштейну Курская дуга досталась ой как недешево! Манштейн наступал на Курск с юга с 5 по 24 июля. Так вот, в своих мемуарах, на стр. 545, он сообщает состав своих сил: «Поданным на 17июля 1943 года, 29 пехотным и 13 танковым и мотодивизиям группы...» - то есть у него было в сумме 42 дивизии. А на стр. 546 он сетует: «К концу августа только наша группа потеряла семь командиров дивизий, тридцать восемь командиров полков и двести пятьдесят два командира батальонов!»
Александр Захарович! Что должно было остаться от немецких пехотинцев и танкистов, если в боях на Курской дуге выбыл из строя каждый шестой немецкий генерал и почти половина комбатов? Вы ведь в мемуарах, перечисляя огромные солдатские потери своей 38-й дивизии, ни разу не упомянули о потерях командиров дивизии. Они в тех боях, кровавых для советских солдат, оставались целехонькими!
Немецкие генералы сообщали Гитлеру заниженные («оперативные») данные о потерях своих войск, а потом «уточняли» их для генштаба. До 24 июля немецкая группа армий «Юг» только наступала, поэтому все поля боев оставались у немцев и подсчитать потери им ничего не мешало. Тем не менее 20 июля Манштейн сообщил Гитлеру, что у него в группе с 5 июля общие потери около 35 тысяч человек, из которых 1203 человека «без вести пропали». А это значит, что большую часть из этих 1203 немцев наши солдаты угнали с собой в плен, отступая! А что же тогда было, когда они начали наступать? А сколько немецких пленных было у Рокоссовского, который на северном фланге Курской дуги громил войска генерала Моделя? У какого урода Вы взяли «68 человек» пленных?
Повторю, Мантшейн брехун, когда речь идет о его заслугах, но он точен в своих военных размышлениях. Вы, Александр Захарович, пропустили его размышления о том, что является основой силы армии, а напрасно. Вы считаете, что когда Вашу дивизию укомплектовали таджиками и узбеками, то это были очень плохие солдаты. Тут два аспекта.
Первое. Вам, кадровым офицерам, бросившим под немцами 70 миллионов советского населения, нужно ноги целовать этим, тогда братским, народам, вставшим между вами, кадровыми офицерами, и немцами, и освободившим Украину.
Второе. Это были в основном крестьяне. А как солдаты, крестьяне всегда были сильнее горожан. В послевоенном СССР москвичей, к примеру, не посылали служить в те гарнизоны, в которых служба была особенно тяжела, - с ума сойдут от трудностей, болезные.
Манштейн, к примеру, обсуждая причины слабости румынской армии, тем не менее написал: «Правда, румынский солдат, в большинстве происходящий из крестьян, сам по себе непритязателен, вынослив и смел». Возникает вопрос, почему же вы, кадровые офицеры Красной Армии, не использовали то, что Манштейн считал достоинством, - то, что советские солдаты - русские, украинцы, белорусы, казахи, таджики, узбеки и т.д. - тоже происходили из крестьян, более того, из таких крестьян, которые, благодаря советской власти, по грамотности намного превосходили тех же румын?
Обратите внимание, Александр Захарович, что Вы, объясняя причины наших больших потерь крестьянским происхождением солдат Красной Армии, объявляете недостатком то, что Манштейн считал достоинством любой армии. Только вот почему-то в Ваших руках - в руках кадрового офицерства Красной Армии - это достоинство не сработало. Почему? Может, причина больших потерь кроется не в качестве солдатской массы, а в вас -в кадровых офицерах, соблазнившихся службой в армии только потому, что там уже первая должность давала зарплату, вдвое превышающую зарплату на гражданке? Ведь это очень важный вопрос - для чего кадровое офицерство шло в Красную Армию - Родину защищать или большую зарплату и пенсию получать? Это вопрос кардинальный, поскольку если офицерство шло в армию деньжат зашибить, то где же ему тогда было с немцами воевать? Тогда конечно, тогда понятно, почему кадровое офицерство, невзирая на приказ Сталина «Ни шагу назад», «драпало до Волги и Эльбруса». Ведь если немцы убьют, то как же тогда пенсию получить?
Давайте рассмотрим такой пример. В ходе той войны на советско-германском фронте немецкие армии трижды попали в окружение советских войск: под Демянском около 100 тысяч немцев попали в окружение в январе 1942 года и больше года (до февраля 1943 года) сражались в окружении или полуокружении, пока не прорвались из кольца; в ноябре 1942 года 6-я немецкая армия попала в окружение под Сталинградом и больше двух месяцев сражалась как единое целое; под Корсунь-Шевченковским в январе 1944 года были окружены около 90 тысяч немцев, которые три недели сражались как единое целое, а затем пошли на прорыв и частично прорвались.
Немцы окружали армии Красной Армии по моему счету восемь раз: под Минском, под Смоленском, под Уманью, под Киевом, под Вязьмой в 1941 году; 33-ю армию в ходе Ржевско-Вяземской операции, войска Южного и Юго-Западного фронтов под Харьковом, и 2-ю ударную под Ленинградом в 1942 году.
И только 33-я армия генерала Ефремова сражалась в окружении 3 месяца и 2-я ударная три недели. Во всех остальных случаях как только немцы окружали наши войска, кадровое офицерство практически немедленно прекращало управление ими, бросало солдат и сдавалось в плен либо пыталось удрать из окружения самостоятельно - без войск. Такие исключения из этого правила, как генерал Ефремов, отказавшийся бросить армию и вылететь из окружения, как генерал Сандалов, комиссар Поппель и другие, не бросившие своих солдат и продолжавшие с ними сражаться и в окружении, только подчеркивают правило.
А немецкие офицеры своих солдат не бросали ни при каких обстоятельствах! Вот Пауль Карелл описывает отступление немецких войск после Сталинградской битвы . «Они уже не являлись подвижными войсками, хорошо оснащенными моторизованными частями, это были лишь ослабленные маленькие танковые части 13-й танковой дивизии, а в основном - пехотные, стрелковые части, горные подразделения и артиллерия на конной тяге, которые за четыре недели прошли расстояние в 400 километров без машин, располагая только вьючными животными и лошадями, чтобы тащить орудия и снабженческие подводы. На большей части пути им приходилось вести бои. С ледяных склонов Эльбруса, Клухора и Санчара, из топей долины Гунайки они спустились в Кубанскую степь и повернули на северо-запад к «Голубой линии», последнему бастиону перед Кубанским плацдармом.
Это отступление тоже представляет собой подвиг, практически не имеющий аналогов в военной истории. Этот период войны отмечен геройством, верностью долгу и готовностью к самопожертвованию со стороны офицеров и рядовых, и не только с оружием в руках, но и с лопатой, рядом с лошадьми и мулами.
Здесь больше, чем когда-либо немецкий Вермахт пожинал плоды своей прогрессивной, современной структуры, отсутствия социальных барьеров и классовых предрассудков. Германская армия была единственной армией в мире, в которой офицеры и рядовые ели одинаковую еду Офицер был не только командиром в сражении, но также и «бригадиром», «солдатом в погонах», который, не колеблясь, брал на плечи груз или вытаскивал застрявшие машины, подавая пример, помогающий превозмогать усталость. Никаким другим образом успешно осуществить это великое отступление было бы невозможно».

Вязьма

А теперь давайте с этой немецкой точки зрения на командиров рассмотрим окружение немецкими войсками советских армий под Вязьмой в описании участников этого события генерал-полковника А.Г. Стученко, тогда полковника, командира 45-й кавалерийской дивизии, и генерал-лейтенанта И.А. Толконюка, в то время капитана, служившего в оперативном отделе штаба 19-й армии. Думаю, что Толконюк первый, кто обратил внимание на позорнейшее поведении командиров Красной Армии.
Итак, 7 октября 1941 года немцы замкнули кольцо окружения четырех советских армий (19-й и 20-й Западного фронта и 24-й и 32-й Резервного фронта). Через 5 дней Ставка дает приказ командарму -19 генералу Лукину возглавить все четыре армии и прорываться с ними к Москве. Но сначала дадим вспомнить о поведении генерала Лукина командиру 45-й кавалерийской.
«8 октября мы получили приказ командующего фронтом пробиваться из окружения. Войска сделали несколько попыток — ничего не получилось. 45-й кавалерийской дивизии приказано находиться в резерве командующего армией. Разместили нас в кустарнике к северу от Шутово. Расположив там дивизию, я утром 9 октября прибыл на хутор у Шутово. В крайней просторной избе за столом сидели генералы Лукин, Вишневский, Болдин и группа штабных командиров. Выслушав мой доклад, генерал Лукин приказал быть при нем. Сев на скамью и вслушавшись в разговор, я понял, что идет выработка решения на выход из окружения. Командармы решили в 18.00 после артиллерийской подготовки поднять дивизии в атаку Прорываться будем на северо-запад на участке 56-го моторизованного корпуса. Наша 45-я кавалерийская дивизия будет замыкать и прикрывать войска с тыла.
Вечером после короткой артиллерийской подготовки над перелесками прозвучало мощное «ура», но продвинуться наши части не смогли. Повторили попытку на следующий день — результат тот же. Люди были измотаны, боеприпасы подходили к концу.
Автомашины, тягачи и танки остались без горючего. Чтобы боевая техника не досталась врагу, много машин и орудий пришлось уничтожить. Подрывая их, бойцы не могли удержать слез.
В 19-й армии полностью сохранила свою боеспособность, пожалуй, только одна 45-я кавалерийская дивизия. Я убедительно просил командарма Лукина разрешить мне атаковать противника и этим пробить путь для всей армии. Но он не согласился:
— Твоя дивизия — последняя наша надежда. Без нее мы погибли. Я знаю, ты прорвешься, но мы не успеем пройти за тобой — немцы снова замкнут кольцо.
Этот довод, возможно, и был справедлив, но нам с ним трудно было согласиться. Мы, кавалеристы, считали, что можно было организовать движение всей армии за конницей. А в крайнем случае, даже если бы это не удалось, то сохранилась бы боеспособная дивизия для защиты Москвы».
Давайте оценим действия генерала Лукина. Немецкие дивизии, окружившие четыре наших армии под Вязьмой, сами стали на грань окружения и разгрома, если бы эти наши армии не ставили себе целью убежать от немцев, а ударили под основание немецких клиньев. Но у Лукина и мыслей таких нет, узнав, что он в окружении, у него одна цель - удрать! Но и это он делает странно.
Для того чтобы «выйти из окружения», нужно было пробить еще не организованный фронт немецкого кольца. А для прорыва любого еще не организованного фронта всегда используются наиболее подвижные войска, немцы для этого использовали танковые и мотопехотные дивизии. Смысл в том, что если в месте прорыва противник окажется готов к обороне и неожиданно силен, то быстро переместиться в другое место - быстро найти такой участок, где противник слаб, с тем чтобы прорвать фронт с минимумом потерь, ввести в прорыв свою пехоту и поставить противника перед необходимостью самому атаковать эту пехоту, чтобы закрыть прорыв. Это главная оперативно-тактическая идея немецкого «блицкрига». Причем немцы позаимствовали эту идею у Буденного, изучив его опыт войны с Польшей в 1920 году, но Буденный делал полякам «блицкриг» кавалерией!
Вот и объясните, зачем Лукин самое подвижное соединение своей армии назначил в арьергард, т. е. поставил ему задачу, которую всегда ставили только пехоте как наиболее устойчивому в обороне роду войск.
Вот и объясните, почему Лукин считал, что если 45-я кавдивизия прорвет немецкое кольцо, то это плохо, так как 19-я армия может не успеть удрать из кольца в этот прорыв, а если не делать прорыва, то тогда будет лучше. Чем лучше? Для кого лучше?
Стученко над этими вопросами не задумывается, но дальше вспоминает следующее.
«Мысль о спасении дивизии не давала мне покоя. На свой страх и риск решил действовать самостоятельно. Так как северо-восточное направление уже было скомпрометировано неудачными атаками армии, было намечено другое — на Жебрики, почти на запад. К рассвету, расположившись вдоль опушки леса возле Горнова, дивизия была готова к атаке. Впереди конных полков стояли артиллерия и пулеметные тачанки. План был прости рассчитан на внезапность: по сигналу на трубе «В карьер» пушки и пулеметные тачанки должны были галопом выйти на гребень высоты, прикрывавшей нас от противника, и открыть огонь прямой наводкой. Под прикрытием этого огня сабельные эскадроны налетят на врага и пробьют дорогу. Штаб дивизии, командиры, политработники разъезжали по полкам, проверяли их готовность, беседовали с бойцами, поднимая их боевой дух. Нужно было в каждого вселить твердую решимость прорваться или умереть — только в этом случае можно было надеяться на успех. Объехав строй дивизии, я обратился к конникам:
—  Товарищи! Через несколько минут мы ринемся на врага. Нет смысла скрывать от вас, что не все мы пробьемся, кое-кто погибнет в этом бою, но остальные вырвутся из кольца и смогут сражаться за нашу родную Москву. Это лучше, чем погибнуть всем здесь, не принеся пользы Родине. Итак, вперед, и только вперед! Вихрем ударим по врагу!
По лицам всадников было видно, что они понимают меня, что они пойдут на все. Подан сигнал «Пушкам и пулеметам к бою». Они взяли с места галопом и помчались вперед на огневую позицию. После первых же их залпов у врага началось смятение. В бинокль можно было наблюдать, как отдельные небольшие группы противника побежали назад к лесу. По команде, сверкая клинками, дивизия перешла в атаку. До наших пушек осталось всего метров двести, когда мы увидели, что наперерез нам скачут на конях М. Ф. Лукин с адъютантом. Командарм что-то кричал и грозил кулаком. Я придержал коня. Полки, начавшие переходить уже в галоп, тоже придержали коней. Лукин подскакал ко мне:
—  Стой! Именем революции, именем Военного совета приказываю остановить дивизию!
Чувство дисциплины побороло. Я не мог ослушаться командарма. А он боялся лишиться последней своей надежды и данной ему властью хотел удержать дивизию, которая армии уже не поможет, ибо армии уже нет... С тяжелым сердцем приказываю трубачу играть сигнал «Кругом». А немцы оправились от первого испуга и открыли огонь по нашим батареям и пулеметам, которые все еще стояли на открытой позиции и стреляли по врагу. От первых же снарядов и мин врага мы потеряли несколько орудий и тачанок. Снаряды и мины обрушились и на эскадроны, выполнявшие команду «Кругом». Десятки всадников падали убитыми и искалеченными.
Я с раздражением посмотрел на командарма и стал себя клясть, что выполнил его приказ. Не останови он дивизию, таких страшных потерь мы не понесли бы, и, безусловно, прорвали бы вражеское кольцо. От близкого взрыва нас обсыпало землей и осколками, кони в испуге шарахнулись в сторону, а лошадь моего адъютанта повалилась с перебитыми ногами.
Полки на рысях уходили в лес, за ними тронулись и мы с командармом. М. Ф. Лукин продолжал доказывать мне, что так надо было, что он не мог лишиться нашей дивизии.
Подбираем раненых, хороним убитых. Надо скорее покидать этот лес, по которому уже пристрелялся противник. Дивизия «под конвоем» командарма Лукина и его штаба перешла на старое место — к хутору у Шутово. Вечером на командном пункте Лукина собрались работники штаба, политотдела, трибунала, прокуратуры, тыла 19-й армии и штабов других армий. Здесь же были командарм Вишневский и Болдин. Командный пункт, по существу, уже ничем не управлял. Связи с частями не было, хотя переносные радиостанции действовали в некоторых частях (мощные радиостанции пришлось уничтожить)».
А теперь прервем Стученко и прочтем воспоминания тогда капитана Толконюка. Напомню, что в этот день, 12 октября 1941 года, Ставка приказала генералу Лукину возглавить все четыре советские армии, попавшие в окружение. И.А. Толконюк пишет (выделено мною):
«... Генерал-лейтенант М. Ф. Лукин, получив указание, что на него возлагается руководство выводом всех четырех армий из окружения, собрал совещание командующих армиями, с которыми не было никакой технической связи, и прибыли не все для обсуждения положения и выработки решения. На этом совещании, проходившем в условиях строгой секретности и сильно затянувшемся, присутствовал и генерал-лейтенант И. В. Болдин. В результате родился приказ, исполнителем которого был начальник оперативного отдела полковник А. Г Маслов. После неоднократных и мучительных переделок и поправок, вызывавших нервозность, приказ был подписан командармом и начальником штаба. Этот последний, отданный в окружении приказ имел важное значение, ибо он определил дальнейшую судьбу окруженных армий. Кстати сказать, решение, выраженное в приказе, не было сообщено в Ставку. Думается, что это случилось потому, что руководство окруженными войсками не ожидало его одобрения. Следует к тому же заметить, что на последние запросы Ставки командование почему-то вообще не находило нужным отвечать.
В приказе давался краткий и довольно мрачный анализ сложившейся обстановки и делалась ссылка на требование выходить из окружения во что бы то ни стало. Войскам приказывалось сжечь автомашины, взорвать материальную часть артиллерии и оставшиеся неизрасходованными снаряды, уничтожить материальные запасы и каждой дивизии выходить из окружения самостоятельно.
В этот день я был оперативным дежурным, и приказ, размноженный в нескольких экземплярах для 19-й армии, попал ко мне для рассылки в дивизии. Передавая его мне, полковник А.Г. Маслов был крайне расстроен: он, стараясь не глядеть никому в глаза, молча передал документ, неопределенно махнул рукой и ушел. Чувствовалось, что полковник не был согласен с таким концом армии. Через некоторое время он сказал мне по секрету: «Из всех возможных решений выбрано самое худшее, и армия погибла, не будучи побежденной противником. Правильно говорится, что армия не может быть побежденной, пока ее командование не признает свое поражение. В нашем случае командование признало себя побежденным преждевременно и распустило армию, предоставив ее непобежденным бойцам самим заботиться о своей участи».
... Приказ был незамедлительно доставлен в дивизии нарочными офицерами. А когда его содержание довели до личного состава, произошло то, что должно было произойти. Нельзя было не заметить, что задача понята своеобразно: спасайся кто как может. Офицеры штаба, проверявшие на местах, как доведен и понят приказ, наблюдали неприглядную картину, поправить которую уже возможности не было, да никто и не пытался что-либо изменить. Всякая связь штаба армии с дивизиями прекратилась, вступили в свои права неразбериха и самотек. К вечеру 12 октября командование и штаб армии сложили с себя обязанность управлять подчиненными войсками. Командиры дивизии поступили так же. Командиры многих частей и подразделений выстраивали подчиненных на лесных полянах, прощались с ними и распускали. На местах построения можно было видеть брошенные пулеметы, легкие минометы, противогазы и другое военное снаряжение. Солдаты и офицеры объединялись в группы различной численности и уходили большей частью в неизвестность. В некоторых соединениях личный состав с легким ручным оружием начал поход в составе частей и подразделений, но с течением времени, встретившись с трудностями, эти части и подразделения также распадались на мелкие группы.
... Это невольно способствовало тому, что из 28 немецких дивизий, первоначально окруживших наши войска, к началу второй декады октября было оставлено здесь только 14, а 14 дивизий смогли продолжить путь к Москве. Расчет нашего командования на то, что окруженные армии организованно прорвутся из окружения и будут использованы для непосредственной защиты столицы, не оправдался. Эти войска вынуждены были оставить в окружении всю материальную часть, все тяжелое оружие и остававшиеся боеприпасы и выходили из окружения лишь с легким ручным оружием, а то и без него. В итоге всего сказанного и многого не сказанного, группировка из четырех, хотя и обескровленных армий, насчитывавшая сотни тысяч человек, с массой артиллерии, танков и других боевых средств, окруженная противником к 7 октября, уже 12 октября прекратила организованное сопротивление, не будучи разгромленной, и разошлась кто куда. Она, следовательно, вела бои в окружении всего каких-то 5-6 дней. Это кажется невероятным, этому трудно поверить. И тем не мене это так.
... В продовольствии нужды не ощущалось, потому что в окруженном районе продовольствие могло быть получено из местных ресурсов: местность была запружена угнанным из западных районов советскими людьми скотом, и созревший урожай, при определенной организации, мог обеспечить питание личного состава длительное время. К тому же не были полностью использованы и продовольственные запасы, находившиеся на складах и в железнодорожных эшелонах, которыми были переполнены железнодорожные станции. В общем, у нас не было крайней нужды в продовольствии. В боеприпасах ощущалась некоторая нужда, но и их мы полностью не израсходовали, вплоть до прекращения организованного сопротивления. Нужда ощущалась в горючем для машин, а главное — в эвакуации раненых. Так что не в материальном обеспечении в первую очередь нуждались окруженные войска. Они нуждались прежде всего в квалифицированном, твердом и авторитетном руководстве, чего, по существу, не было».
Ну потом, как в тот же день, 12 октября, высокопрофессионально и талантливо распорядился Лукин 45-й кавалерийской дивизией, вспоминает Стученко.
«Лукин не отпускал меня от себя ни на шаг. Собрали скудные свои запасы, принялись за ужин. В это время в хату с шумом ворвался какой-то подполковник и доложил, что стрелковый полк, прикрывавший район Шутово с запада, атакован немцами. Все вскочили. Лукин приказал мне остановить немцев, не допустить их продвижения к командному пункту.
Вскочив на коня, я помчался к дивизии. Эскадроны сели на коней и на ходу стали развертываться для атаки.
Став перед 58-м кавалерийским полком (он был в центре), я подал команду «Шашки к бою!» и, не видя еще противника, повел дивизию рысью, выбросив вперед разъезды. Километра через два мы встретились с нашими отходящими стрелковыми подразделениями. Приказываю командиру резервного 52-го полка разомкнуть один эскадрон в одну шеренгу, остановить и собрать пехотинцев. В полукилометре от нас горел хутор. Особенно ярко пылал сарай, по-видимому, с сеном. Высокий столб пламени зловеще озарял окрестность. И тут мы увидели немцев. Шли они беспорядочной толпой, горланили что-то и не целясь палили из автоматов.
При виде наглого, самоуверенного врага, поганящего нашу землю, убивающего наших людей, знакомое уже чувство страшной ненависти охватило нас. Командую полкам: «В атаку!» Конники ринулись навстречу фашистам. Те увидели нас, но было уже поздно. Мы врезались в их толпу; удар был настолько неожидан, что гитлеровцы и не отстреливались, кинулись к лесу, начинавшемуся за догоравшим хутором. Немногим посчастливилось спастись, и то потому, что уже стемнело и гоняться за отдельными солдатами в темноте, да тем более в лесу, не имело смысла.
Надо было как можно быстрее организовать оборону Сигналами «Стой» и «Сбор» приостанавливаю атаку Командир резервного полка доложил, что собралось около 200 человек пехотинцев. Мы покормили их из запасов пулеметчиков (у них в тачанках всегда кое-что припрятано «на черный день») и помогли закрепиться у хутора.
В 23.00 дивизия получила приказ командующего армией: держать фронт до четырех часов утра, после чего отходить на юг, прикрывая войска, которые будут с рассветом пробиваться в район Стогово (южнее Вязьмы) на соединение с 20-й армией генерал-лейтенанта Ершакова.
Штабом посланы разъезды, чтобы связаться с соседями на флангах. Они вернулись с тревожной вестью: ни справа, ни слева наших частей нет, и противник обходит нас на обоих флангах. В ночной темноте не стихает треск немецких автоматов; спереди, справа, слева, сзади взвиваются осветительные ракеты. Пытаюсь связаться со штабом армии, но разъезды теряют людей, а пробиться не могут.
Подходя к делу формально, мы могли бы спокойно просидеть на месте до четырех часов утра. Но нас мучила мысль: что с командным пунктом армии? Может, командарму и штабу нужна наша помощь?
А разъезды все возвращаются ни с чем.
 — Дай я попробую, — сказал комиссар дивизии А.Г.Полегин.
Обмотав копыта лошадей тряпками, Полегин и его товарищи скрылись в темноте. Я провел немало тревожных минут. Наконец послышался приглушенный топот и показались силуэты всадников. Комиссар все-таки пробился на хутор, где размещался штаб армии. Там уже никого не было. Удалось выяснить, что еще в полночь оба командарма и Болдин, собрав своих штабных работников и сколотив отряд, насчитывающий человек шестьсот, взяли радиостанцию и ушли в неизвестном направлении. Итак, мы уже около четырех часов сидим здесь неизвестно для чего, неизвестно кого прикрывая.
В пятом часу утра полки по моему приказу бесшумно снялись с места. Держа коней в поводу, конники начали движение на юг, как приказал нам еще вечером командарм.
На рассвете 13 октября дивизия подошла к деревне Жипино. Разъезды, высланные нами, были встречены огнем: в деревне враг. Чтобы избежать ненужных потерь, я решил обойти ее с северо-запада и на рысях повел дивизии через лес на деревню Вуханово. Но до нее мы не дошли. У узкого ручья головной эскадрон попал под ураганный автоматно-пулеметный огонь».
Добавлю, что доблестный генерал Лукин сдался немцам, будучи раненым, и прямо им не служил - его заслуги перед немцами уже были достаточны. А его начальник штаба генерал В.Ф. Малышкин уже в ночь на 13 октября перебежал к немцам и служил им, надо думать, лучше, чем выкормившему его советскому народу.
Но все же...
Так вот, фельдмаршал Манштейн, высоко оценив выносливость и смелость румынского солдата, причины слабости румынской армии (помимо подготовки и оснащения) видел в том, что (выделено мною): «значительная часть офицеров, в особенности высшего и среднего звена, не соответствовала требованиям к военным этого уровня. Прежде всего не было тесной связи между офицером и солдатом, которая у нас была само собой разумеющимся делом. Что касается заботы офицеров о солдатах, то здесь явно недоставало «прусской школы». А что имел в виду Манштейн под «прусской школой», давайте рассмотрим на вот каких двух примерах.
А.В. Невский был участником приема капитуляции немецких войск в Кенигсберге. Немцы шли сдаваться нашим генералам колоннами в составе своих частей и подразделений. «Когда немецкие офицеры получили приказ М.И. Перевозникова построиться отдельной колонной, началось прощание немецких офицеров со своими солдатами. Все они целовались и плакали», - вспоминает А.В. Невский.
А как прощались со своими солдатами кадровые офицеры Красной Армии, можно узнать из докладов работников НКВД о положении на оккупированной территории Московской области: «7. 1-2 ноября вышедшие из окружения красноармейцы заявили, что в окружении в районе г. Вязьмы они были предоставлены сами себе. Находившиеся с ними командиры буквально приказывали, ругаясь матом, оставить их, командиров, одних и с ними не идти, предлагая им пробираться самостоятельно».
Да, вырастил советский народ кадровое офицерство на славу. А теперь это офицерство старательно нас уверяет, что немцев победили они - кадровые, а большие потери советского народа произошли потому, что: кадровыми офицерами командовал плохой главнокомандующий И.В. Сталин и вообще начальники были плохие; у них, у кадровых офицеров, были плохие солдаты из крестьян; у них, у кадровых офицеров, был плохой советский народ, который не обеспечил их во время войны тем, чем им хотелось.
Все это, конечно, в среднем. И среди немцев было достаточно офицеров и генералов (и сам Манштейн в том числе), которые не так хороши, как Манштейну хочется их нам представить. И среди советских генералов и офицеров были герои, добросовестно и беззаветно исполнявшие свой долг. Но все же...
* * *
В этой книге я даю опубликованные в газете «Дуэль» воспоминания тех, кто не получал от Родины деньги под обещание защитить ее, если придется, но кто ее защитил, когда пришлось. Оцените их взгляд на войну и, в том числе, оцените то, что они пишут о кадровом офицерстве.
Я давно обещал эту книгу Зое Кузьминичне Кетько, но не смог вовремя исполнить обещанное. Приношу ей свои извинения, если она их примет. Ее воспоминания литературно обработал ее сын Сергей Михайлович Кетько. Александр Васильевич Невский умер в 1981 году, его воспоминания переслал в газету его сын, а литературно обработал их М.В. Виноградов. Воспоминания Н.И. Близнюка обработал я сам и в конце книги исполняю свою сыновнюю обязанность - даю воспоминания о собственном отце.