Англо-американская дипломатия в СССР после войны

Во время войны в Англии был создан целый ряд организаций, большей частью секретных, основной целью которых было расширить сеть своих агентов в других странах. Английское министерство иностранных дел восстановило так называемый «Пид» — отдел политической разведки, функционировавший во время Первой мировой войны. Во главе его был поставлен Рекс Липер, который впоследствии, в период кампании против греческих патриотов в 1944 году, был английским послом в Греции. «Пид» проводил тайную разведку во всех странах, которые уже участвовали или по всем данным должны были рано или поздно принять участие в войне.

В 1939 г. руководителем русского отдела «Пид» был назначен Брюс Локкарт, известный тем, что, находясь в 1918 г. в России, он вместе с генеральными консулами США и Франции организовал заговор, названный «заговором дипломатов». Впоследствии Локкарт был назначен начальником отдела разведки в Восточной Европе и на Балканах.

В помощь отделу политической разведки, «Пид», был создан еще специальный «исследовательский» отдел, возглавляемый профессором Тойнби. Штат его был набран большей частью из членов Королевского института международных отношений (Чэтэм-Хауз), где псд маской «научной объективности» много лет собирали антисоветский материал.

Сторонники Мюнхенского соглашения, в частности сэр Самюэль Хор, задавали тон и в министерстве информации, ведавшем пропагандой в союзных и нейтральных странах. Когда к власти пришел Черчилль, во главе этого министерства был поставлен Брэнден Брэкен, который стал политическим деятелем после весьма успешной карьеры в торговой газете в Сити.

Пропагандой во вражеских и оккупированных врагом странах ведал сугубо секретный отдел, помещающийся в Уоберн-Эбби, усадьбе герцога Бедфордского. Здесь работала большая группа мужчин и женщин из самых разных слоев населения: бизнесмены, журналисты, школьные учителя, агенты по сбору объявлений, биржевые маклеры, ученые-психологи. Работали они в тесном контакте с находившимися в Англии эмигрантскими правительствами, так как каждое из этих правительств имело свою собственную разведку. Секретный отдел в Уоберн-Эбби в 1940 году был подчинен Хью Далтону, министру военного снабжения, в то время как фактическим руководителем отдела оставался Рекс Липер.

В этом отделе имелась особо секретная военная секция, работа которой была связана со снабжением армий. Она же посылала агентов туда, где существовало движение сопротивления. Об организации этой секции рассказывают следующее. Вскоре после того, как Черчилль занял свой пост, он решил, что нужно использовать в своих целях движение сопротивления в Европе. Он сказал Эттли по телефону: «Послушайте, Эттли, нам придется помочь поднять революцию в Европе. Это ведь по вашей части, поскольку вы лейборист. Не посоветуете ли, кому из министров поручить это дело?» И Эттли, зная, как Хью Далтону хочется сделать карьеру в области внешней политики, предложил передать новую организацию в ведение министерства военного снабжения, во главе которого стоял тогда Далтон.

Все эти разведывательные организации снабжали министерство иностранных дел и военное министерство обширной информацией.

* * *

Уже в 1943 году шли разговоры о том, что, когда все придет в норму, необходимо реорганизовать английское дипломатическое ведомство. Были в Англии люди, которые, учитывая позорный провал предвоенных дипломатических отношений Англии с Восточной Европой и Балканскими странами, говорили, что в будущем министерству иностранных дел следует лучше знать, что думают и чувствуют народы, с правительствами которых ему приходится иметь дело.

Вскоре после окончания войны член парламента и в прошлом лектор Оксфордского университета, Ричард Кроссмэн, работавший сначала в отделе в Уоберн-Эбби, а потом находившийся в качестве политического консультанта при генерале Эйзенхауэре в Северной Африке и Париже, писал:

«Какой должен быть следующий шаг? Мы видели, сколько ошибок было сделано из-за того, что департаменты министерства иностранных дел полагались на тенденциозную информацию, получаемую от наших посольств за границей. Этот недочет можно устранить, если будет создан самостоятельный отдел разведки для сбора и оценки всей нужной нам информации, политической, социальной, экономической и стратегической. Пожалуй, ныне существующая библиотека могла бы стать основным ядром такого разведывательного отдела, но тогда ее придется сильно расширить, пополнить и пересмотреть весь ее штат. Это будет нетрудно, так как в различных организациях военного времени, обслуживавших министерство иностранных дел, имеются разведывательные секции, где прекрасно и по-новому поставлено дело».

С окончанием войны отпала надобность в различных специальных организациях разведки, которые в Лондоне в эти годы росли как грибы, и перед министерством иностранных дел встал вопрос, как бы все-таки сохранить многочисленные добавочные источники, обогащавшие сведениями его секретные папки и картотеки. Было много разговоров о том, как сделать структуру Форейн Офис более «обтекаемой», как «демократизировать» дипломатию и бороться с традиционной рутиной. Но каждый раз, когда дело шло о Советском Союзе и странах народной демократии, все эти громкие слова и благие намерения сводились к одному: как организовать там широкий шпионаж.

Много внимания было уделено реорганизации службы информации Форейн Офис, которая выполняет двойную функцию: 1) информирует английскую прессу и радио и руководит ими, 2) снабжает все другие страны текущей информацией.

Новая разведка должна была играть важную роль — лить воду на мельницу Эттли — Бевина. Министерство иностранных дел усиленно старалось «исправить» то доброе мнение о Советском Союзе, какое народ Англии составил себе за годы войны. Для этого оно употребило все свое влияние на Би-би-си и прессу, действуя через всяких неофициальных и полуофициальных советчиков. Общественное мнение Англии и Америки систематически вводится в заблуждение разными «популярными» фельетонистами и авторами сенсационных статей, черпающими свои сведения, главным образом, из официальных английских источников.

В народных массах отмечался все эти годы огромный интерес к Советскому Союзу. После войны спрос на серьезные книги о СССР увеличился, а издатели усиленно старались снабжать публику сенсационными «разоблачениями» Страны Советов. Обиженные генералы, не сумевшие сделать карьеру на своей службе во время войны в военных союзнических миссиях в Москве, бесчестные журналисты, почуявшие послевоенные настроения правящих кругов, подкупленные предатели, эмигранты-белогвардейцы и троцкисты, присмиревшие было в годы войны, — словом, можно было бы продолжить этот перечень писак, которые, уверяя публику, что они открывают ей «загадки России», на самом деле стремятся подорвать авторитет, который Советский Союз завоевал себе во всем мире.

Чтобы понять, насколько деятельность дипломатов Форейн Офис за границей шла вразрез со стремлением народа Англии к мирным и дружеским отношениям с другими миролюбивыми народами, надо поближе присмотреться к жизни и деятельности английских дипломатов в Москве. Отправимся же для этого, читатель, в старинный особняк на Софийской набережной.

Во время войны и в первые послевоенные месяцы пост английского посла в Москве занимал сэр Арчибальд Кларк Керр, сменивший сэра Стаффорда Криппса в 1942 году. Сложилось всеобщее мнение, что Кларк Керр слишком склоняется перед своими американскими коллегами. В начале своей долголетней дипломатической карьеры он занимал должность английского атташе в Вашингтоне и теперь любил повторять, что те годы были счастливейшими в его жизни. Он работал тогда в тесном общении с Уолтером Липпманом (который впоследствии стал одним из ведущих американских публицистов и ярым пропагандистом идеи англо-американского мирового господства) и с Ф. Франкфуртером, позже членом верховного суда США.

Керр не скрывал своих симпатий к американцам. За последний год-два его службы в Москве в среде дипломатов ни для кого не было секретом, что Керр мечтает о переводе на пост английского посла в США. Эти симпатии Керра наиболее сильно проявлялись в отношении Джорджа Ф. Кеннана, бывшего в то время советником американского посольства в Москве при Гарримане и ставшего впоследствии одним из пропагандистов «холодной войны».

Впервые я встретил этого американского дипломата в Праге еще до войны.

Кеннан, родившийся в богатой семье и получивший образование в военной академии, к моменту нашей пражской встречи уже довольно далеко продвинулся на дипломатическом поприще. В течение пятнадцати лет его перебрасывали с места на место: он побывал в Швейцарии, Германии, Риге и в Москве. Государственный департамент считал, что большую часть этого времени он проходил специальную «русскую» подготовку. Кеннан основательно изучил русский язык, литературу, историю и другие родственные дисциплины. Он был одним из первых в группе американских дипломатов, воспитанных на идее, что со временем, когда изоляционистские взгляды американской публики будут изжиты, Соединенные Штаты приберут к рукам все области международных дел.

В прекрасном, спокойном саду миссии США в Праге Кеннан лицемерно заявил мне, что он — «друг и почитатель русского народа». Он говорил, что скучает по лесным прогалинам и лугам Подмосковья, по катанью на коньках и игре в теннис на посольской даче, по «милым русским людям». На самом же деле Кеннан всегда смотрел на Россию как на страну, которую американцам еще предстоит завоевать и колонизировать.

В Америке он обзавелся выстроенным каким-то украинским эмигрантом загородным домом — точной копией старорусской помещичьей усадьбы. Здесь, поработав над планами окружения Советского Союза военными базами Соединенных Штатов, он может хотя бы в мечтах представлять себя русским помещиком…

* * *

Объявление Советскому Союзу «холодной войны» произошло тогда, когда Советская Армия еще вела жестокую борьбу с гитлеровскими ордами. Фронт на Одере еще не был прорван, Будапешт оставался еще в руках немцев, а Рур не был занят армией Эйзенхауэра. Но уже было ясно, что победит СССР, и вот представитель Государственного департамента в Советском Союзе Кеннан уже говорит о новой войне. Жертвой ее должны стать народные массы во всем мире. С иезуитской жестокостью этот стратег «холодной войны» и проповедник антисоветской внешней политики США рассчитывал, что советский народ придет к победе «физически и морально выдохшимся», разочарованным. В погоне за этой своей эфемерной мечтой, Кеннан доносил своему правительству, что советские люди «утратили веру в свой строй и преданность ему». Представитель нации, которая своим спасением обязана высокому мастерству советских танкистов и артиллеристов, презрительно отзывался о новых технических достижениях советской науки, о «невежественных крестьянах, которых обучили кое-как орудовать машинами». Человек, который был в Москве в священные, радостные дни победы, говорил об «усталости и унынии» советских людей, о том, что «Россия станет экономически уязвимой и в некотором смысле обессиленной державой».

Разумеется, сам Кеннан ни на одну минуту не верил в то, что писал. Я убедился в этом во время прогулки с ним как-то раз, незадолго до окончания войны. Мы шагали по боковым улицам Таганки и беседовали. Кеннан злобно отворачивался от действительной жизни Москвы, сознательно не хотел видеть всего того, что доказывало мощь советского государства и, в подтверждение своих донесений в США, указывал мне то на ветхость домов, запущенных за годы войны, то на усталые лица москвичей, так много перенесших за эти годы.

Однако он был достаточно умен, чтобы не заметить неисчерпаемый запас сил и энергии Советского Союза. Он хотел ввести в заблуждение народ Америки, помочь своим хозяевам в Государственном департаменте поднять дух агрессии в растерявшемся и одряхлевшем капиталистическом мире; он уверял, что от Америки «зависит жизнь или смерть СССР», что она может «довести до высочайшего предела давление на политику советской власти», «нажать на Кремль» и так далее, и так далее. Все это Кеннан писал в своем докладе, который двумя годами позже был напечатан в одном американском журнале за скромной подписью «X».

Словом, Кеннан был первым и в некоторых отношениях самым влиятельным агентом американских поджигателей войны. Ему следовало бы поставить памятники на тех сотнях военных баз, которые имеет Америка по всему свету.

И вот перед этим человеком, со звериной ненавистью к Советскому Союзу, перед этим «стратегом» преступной «холодной войны» английский посол в Москве сэр Арчибальд Кларк Керр подобострастно гнул спину.

* * *

В течение всех военных лет можно было наблюдать, как английское посольство все больше и больше подчинялось посольству США. Всякому англичанину, убежденному, что дальнейшая независимость его родины в международных делах в первую очередь зависит от той позиции, которую Англия займет в отношении США, тягостно было наблюдать преклонение английских дипломатов в Москве перед их американскими коллегами.

Один инцидент ярко продемонстрировал мне отношения, существующие между обоими посольствами. Я написал в представляемые мною газеты о том, что советский народ возмущен необоснованным обвинением американского посла адмирала Стэнли, будто Советское правительство намеренно скрывает от населения, что Советский Союз получает продукты по ленд-лизу из Америки.

Сэр Арчибальд Кларк Керр счел нужным принести за меня письменные извинения Стэнли, причем меня поставил об этом в известность уже после того, как письмо было послано. По-видимому, американцев следовало безоговорочно считать безупречными.

«Удивляюсь, как это вы решаетесь здесь показываться», — заметил сэр Арчибальд, когда мы с ним встретились немного спустя в американском посольстве.

Когда послом Соединенных Штатов был назначен Аверелл Гарриман, позиция смиренного послушания, занятая британским посольством, выявилась еще более ярко.

Правда, в дипломатических кругах ходили упорные слухи, что Кларка Керра, как старшего и более опытного дипломата, отнюдь не радовала второстепенная роль, которую ему предлагали играть; но, съездив в Англию и проконсультировавшись с английским правительством, он стал так подчеркнуто выражать свое уважение к своему американскому послу, что эти слухи сразу прекратились.

Корреспондентам английских газет в Москве гораздо труднее было получить доступ к британскому послу, чем американским журналистам.

Более того, одно время существовало соглашение, по которому английские корреспонденты пользовались правом присутствовать на пресс-конференциях Гарримана, а для американцев, в свою очередь, были открыты двери английского посольства. Такое положение устраивало обе стороны, однако в скором времени доступ английским корреспондентам в американское посольство был прекращен, а когда они, пытаясь восстановить справедливость, потребовали, чтобы и американцев не допускали в английское посольство, — им заявили, что «это было бы неудобно».

Таким образом, в дипломатическом корпусе ведущую роль играли американцы, особенно если это были люди, называвшие себя «специалистами по Советскому Союзу» — как Джордж Кеннан и Дюрброу. Американцы заняли место, прежде принадлежавшее немецким дипломатам. Подобно тому, как мягкоречивый миллионер Гарриман, магнат судостроительной, авиационной и железнодорожной промышленности, финансист и бывший концессионер Чиатурских марганцево-рудных разработок в Грузии, человек с лицом преступника, оплачивающего шантаж, чтобы спастись от разоблачений, вечно сутулящийся, словно от страха перед ближним — подобно тому, как этот Гарриман командовал шотландским дворянином Кларком Керром, так и позже в трио Кеннан — Роберте — Шарпантье первую скрипку играл не француз и не англичанин, а американец. Начиная с 1944 года, почти каждый дипломатический демарш по адресу Советского Союза согласуется между тремя посольствами, причем решающий голос всегда принадлежит американцам.

* * *

Американцы были очень довольны прислужничеством Кларка Керра — настолько довольны, что группа влиятельных американских журналистов, находившихся в Москве, начала агитацию за то, чтобы он был назначен британским послом в Вашингтоне.

В конце концов сэр Арчибальд дождался осуществления своей мечты: он был назначен британским послом в США после войны, когда лейбористскому правительству понадобился подходящий человек, для того чтобы представлять в США Великобританию, отказавшуюся от своей независимости.

В 1946 году в Москву на место сэра Арчибальда Кларка Керра был назначен сэр Морис Петерсон, дипломат старой школы, карьера которого, как говорили, близилась к концу. Если английские журналисты могли, и вполне резонно, жаловаться на то, что Кларк Керр беседует только с их американскими коллегами, то про его преемника справедливо было бы сказать, что он совсем ни с кем не беседовал. Он был по крайней мере «беспристрастен» и решительно ни с кем не делился своей государственной мудростью.

Дипломатическим кругам трехлетнее пребывание Петерсона на московском посту памятно, главным образом, по знаменитой «чашке чая» на Софийской набережной. Вот что произошло за этой «чашкой чая».

Как-то раз зимним вечером прохожие могли наблюдать, как одна машина за другой подкатывали по Софийской набережной к британскому посольству и въезжали во двор. Главы всех дипломатических миссий в Москве подымались по лестнице, проходили через темный холл в большую с позолоченными стенами приемную чрезвычайного посла его величества короля Англии.

Однако это не был обычный прием за чашкой чая. Дело в том, что в это время в Советском Союзе была объявлена денежная реформа. С момента проведения денежной реформы дипломатический корпус горел негодованием. Возврат к открытой торговле означал, что дипломаты лишаются привилегии покупать в «закрытом» магазине. Теперь они были вынуждены — подумать страшно! — сталкиваться с «местными жителями». В смелом мероприятии советского правительства, направленном на улучшение условий жизни 200 миллионов населения, они не усматривали ничего, кроме неудобств для себя.

На приеме, устроенном британским послом фактически в связи с денежной реформой, британские, французские и американские дипломаты сделали попытку убедить старшину дипломатического корпуса китайского посла Фу Бин-чана созвать собрание, чтобы обсудить возможность совместного протеста министру иностранных дел Советского Союза.

Фу Бин-чан хмыкнул. Затем он откашлялся. Затем он улыбнулся: «Будет ли удобно некоторым посольствам — я не говорю каким именно, заметьте это — выступать с подобным протестом? Разве некоторые посольства — я опять не говорю какие именно, очень прошу отметить это — не нарушили данные ими обязательства не вводить в обращение обесцененных денег?» (Речь идет о незаконном ввозе в СССР иностранными дипломатами фальшивых, а также выпущенных немцами купюр по образцу советских денег. — Авт.)

Однако эта дипломатическая речь Фу Бин-чана не удовлетворила посланцев западных держав, и по предложению французского и американского поверенных в делах британский посол тут же созвал собрание.

Дипломаты уселись в круг. Можно было подумать, что они собираются играть в жмурки или какую-нибудь другую невинную детскую игру. Это впечатление усилилось, когда в самой середине круга преспокойно расположился старый пес Бриндл, закадычный друг сэра Мориса Петерсона. Пес внимательно оглядел собравшихся дипломатов, улегся и заснул.

После того как хозяин прочитал проект заявления, составленного в выражениях, с которыми приличнее было бы обратиться к вождю маленького племени в колониальной стране, чем к правительству великой державы, воцарилось молчание. Казалось, тут незримо присутствует дух Пальмерстона и вот-вот британская канонерка подымется по Москве-реке и бросит якорь между британским посольством и Большим Кремлевским дворцом.

— Молоко, молоко! — нарушая молчание, вскричал осанистый турецкий посол Фаик Акдур. — Уже три дня мои малютки не имеют молока! Вы должны сказать об этом в протесте.

Наконец кто-то решился напомнить одну неприятную подробность: о спекуляциях иностранных дипломатов рублем и… чаепитие на Софийской набережной закончилось в атмосфере непривычной здесь неловкости. Проект протеста даже не был поставлен на голосование.

Попытка английского посла организовать вмешательство иностранных держав в советские внутренние дела окончилась провалом, и сэр Морис Петерсон снова «ушел в себя». Только к концу пребывания в Москве этот флегматичный посол проявил некоторые признаки оживления. По примеру американского правительства, которое ограничило число виз делегатам на Конгресс в защиту мира в Нью-Йорке, сэр Морис Петерсон начал бомбардировать Форейн Офис телеграммами с требованием не давать виз гражданам Советского Союза, которых приглашали в Англию прогрессивные общественные организации.

* * *

Но пусть читатель не думает, что флегматичность английского посла означала бездеятельность посольства. Как я уже говорил, у английского посольства есть два лица: на одно из них смотрит публика, а другое само смотрит на публику. В основном вся повседневная работа лежит на советниках посольства, которые должны совместно со своими коллегами-дипломатами проводить в жизнь политику Форейн Офис и постоянно держать Форейн Офис в курсе всех дел в Советском Союзе на основании имеющейся у них информации, доставляемой агентами и так называемыми экспертами. Поэтому я хочу остановиться на деятельности человека, игравшего в английском посольстве роль аккумулятора всех антисоветских настроений и клеветнических измышлений.

Я говорю о помощнике английского верховного комиссара в Индии Фрэнке Робертсе.

С 1944 по 1947 год Роберте был английским посланником в Москве и одним из самых влиятельных людей в иностранных дипломатических кругах советской столицы.

Фрэнк Роберте, подвижный и чем-то смахивающий на птицу человек, всегда элегантный, чрезвычайно работоспособный и жадно подхватывающий всякие слухи, прибыл в Москву с репутацией «восходящей звезды» в английском министерстве иностранных дел. В годы войны, когда Англия выступала в роли комиссионера Америки, пытавшейся превратить Азорские острова в свою атлантическую базу, Роберте был послан в Лиссабон, где он ловко умиротворил воинственного и подозрительного Салазара в такой момент, когда нетерпение, проявляемое военными кругами Америки, явно грозило сорвать переговоры. И Лондон и Вашингтон остались весьма довольны тем, как Роберте выполнил эту лиссабонскую миссию.

Роберте в своей работе сочетал старую и новую школу дипломатии. Он умел быть любезным и внимательным слушателем и гостеприимным хозяином, как и его жена, знатная египтянка, дочь бывшего египетского сановника. Свою притворную «объективность» он использовал для того, чтобы возбудить к себе интерес и ловить на удочку этой «объективности» излишне доверчивых людей. Он всегда сохранял на лице улыбку, всегда был невозмутим и выдержан. Слишком осторожный и слишком честолюбивый, он тем не менее способен был откровенно и нагло доказывать «неизбежность» столкновения с Россией. Так как Роберте превосходно проводил политику своих хозяев, то он быстро делал карьеру. Бевин его ценил не менее, чем Иден, и после работы в Москве Роберте был назначен личным секретарем Бевина, а потом его перевели на более высокий пост помощника английского верховного комиссара в Индии.

В английских дипломатических кругах, где тон задавал Фрэнк Роберте, все разговоры вертелись вокруг того, что надо «выиграть время», пока Англия опять станет великой державой, способной проводить самостоятельную внешнюю политику. Роберте любил сравнивать послевоенное положение Великобритании с тем положением, в котором она оказалась после потери колоний в Америке в XVIII веке. Он говорил, что Англия должна использовать весь свой опыт и искусство дипломатии, для того чтобы выиграть время и поддерживать международные отношения в неопределенном, неустойчивом состоянии. Другими словами, следовало, по его мнению, всячески мешать стабилизации международного положения, которая могла быть достигнута в случае дружественного согласия между СССР и США.

В таких спорах и разговорах родилась идея, что Великобритания может выжить лишь в том случае, если использует трения между Америкой и Россией и упросит Америку оказать «помощь против коммунистической агрессии»: тогда будет обеспечен приток долларов в те области, где этого требуют стратегические и экономические интересы правящего класса Англии.

Не кто иной, как Фрэнк Роберте был главным инициатором создания «Секретариата по русским делам», который должен был пополнять секретные папки Форейн Офис различного рода сведениями о Советском Союзе — политическими, экономическими, социальными и стратегическими. Роберте укрепил организационную связь между английским и американским посольствами в Москве, придумав систему объединенной картотеки для собирания сведений о видных людях Советского Союза. Он умел, когда нужно, обмануть людей своей «простотой» и бесцеремонностью и ловко выуживал сведения у сотрудников других посольств.

Роберте часто устраивал всякого рода званые вечера, так как усердно старался завязывать «самые обширные знакомства» и связи в дипломатическом корпусе.

Вот как обычно проходили эти дипломатические «коктейль парти».

В течение нескольких часов человек пятьдесят — шестьдесят стояттесной толпой в комнате, полной табачного дыма. Шум такой, что приходилось кричать, если хочешь быть услышанным. Одно неосторожное движение — и вы прольете содержимое своего стакана на мундир соседа. Бочкообразный Джордж Хилл с сигарой в зубах стоит между двумя стройными и почтительными субалтернами. Он хватает за пуговицу всякого журналиста, который оказывается вблизи, осведомляется, есть ли здесь сегодня какие-нибудь русские, и командует: «Тащите их сюда». В дверях появляется дипломат одной из латинских стран, высокий, узкоплечий мужчина, с бегающими глазами. Он напоминает гончую, которая, нюхая воздух, ищет затравленную лисицу. Такое же выражение я замечал на лицах иностранцев, охотящихся за ценными вещами в комиссионных магазинах Москвы. Высмотрев в толпе гостей кого ему надо, дипломат проталкивается к группе, в которой стоит американский поверенный в делах, нервно кашляет и весь съеживается, когда его коллега-янки тычет его в живот, и слушает, слушает.

А вот пара американских журналистов. С наглой хвастливостью они рассказывают внимательно слушающему их английскому пресс-атташе о своих недавних «подвигах» в отделе печати советского министерства иностранных дел.

Мутноглазый офицер из британской морской миссии в Архангельске, в припадке черной меланхолии, набрасывается на напитки, которые разносят слуги, и мысленно прикидывает, сколько можно запросить за чемодан с русскими рублями, который он прячет у себя в номере под кроватью. Все вокруг пьют так, как будто им целую неделю нечем было утолить жажду.

В одном углу представители армии толкуют о балете. Этих любителей хореографии всегда можно встретить в фойе Большого театра, стоящих отдельной группой. В 1942 году их в публике называли «вторым фронтом».

В углу, несколько в тени, стоят человек шесть-семь, которые пришли сюда не столько в гости, сколько по важным делам. Среди них помощник военного атташе, посланный в Москву для того, чтобы доносить военному министерству Англии о положении в Советском Союзе. Рядом с ним стоит желчный молодой человек, секретарь английского посольства, на которого возложена специальная задача «координировать все дипломатические шаги английского и американского посольств». В настоящую минуту он ожидает курьера из США, которого нелетная погода задержала в Баку и который, наверное, везет интересные новости. В этой же компании я вижу журналиста, который слывет лучшим рассказчиком антисоветских анекдотов в Москве, а также «специалиста по русским делам», который за двенадцать лет выучил только с полдюжины русских слов и все еще, говоря о русских, называет их «туземцами». А вот ученый с кислой физиономией, изучающий историю России и считающий своим долгом не верить ничему, что пишется в советской прессе, и верить всему, что он подслушивает в трамвае.

Время от времени эти господа ныряют в толпу и вновь появляются, обсыпанные пеплом папирос, облитые вином, но зато таща кого-нибудь на буксире, и, отыскав укромный уголок, заводят беседу вполголоса.

Но вот русские гости ушли. Послы уехали на званые обеды. Атмосфера стала более непринужденной. Теперь можно вслух ругать русских. Моряка из архангельской миссии тошнит в уборной, в спальне хозяина уже идет драка, оставшиеся гости усаживаются и просматривают журналы «Лайф» и «Эсквайр». Американцы теперь всерьез принимаются за виски. Кто-то куда-то звонит по телефону…

* * *

Воздействие на английское общественное мнение с целью скрыть или исказить правду о Советском Союзе является одной из основных задач английских дипломатов в Москве. Роберте проявил в этом отношении большую ловкость. Он старательно выискивал «темные пятна» в жизни Советского Союза, используя для «доказательств» критические статьи, которые публикует советская пресса. Роберте требовал, чтобы сотрудники посольства, проводившие отпуск в Советском Союзе, писали ему самые подробные сообщения и отчеты обо всем виденном и слышанном. И если отыскивалось что-нибудь «подходящее» для того, чтобы бросить тень на советский строй, можно было быть уверенным, что такое сообщение быстро найдет себе дорогу в газеты через отдел печати Форейн Офис. Очень часто Роберте давал специальные задания. Так его «эксперты по русским делам» получали задание «найти» в закавказской и среднеазиатской печати доказательства злоупотреблений «Положением о колхозах», отыскать или придумать примеры проявлений национализма в Западной Украине.

Кто же такие эти «эксперты по советским делам» и что они делают?

Основной организацией, поставляющей «экспертов», является «Секретариат по русским делам» английского министерства иностранных дел, созданный еще во время войны. Вскоре после войны один молодой английский дипломат, Адам Уотсон, немало приложивший сил для организации координации работы английского и американского посольств в Москве по сбору сведений о СССР, говорил мне, что «Секретариат по русским делам» был создан для подготовки кадров молодых специалистов по делам Советского Союза и славянских стран, наподобие тех, какие имелись в государственном департаменте США. По словам Уотсона, этот «Русский» или «Славянский» секретариат уже имел своих представителей в Москве и почти во всех столицах Восточной Европы, а также в Хельсинки и Южной Корее. Это были специальные, освобожденные от обычных обязанностей, сотрудники посольства, занятые только сбором, сверкой и систематизацией материалов, освещающих все стороны жизни в тех странах, где они работали.

Естественно возникает вопрос: какие люди занимаются сбором информации и для чего они это делают?

Форейн Офис укомплектовал «Секретариат по русским делам» людьми, чьи взгляды, конечно, ни в какой мере не отражали послевоенного настроения английского народа, который горячо стремился к сотрудничеству и доброжелательным отношениям с Советским Союзом и странами Восточной Европы. Уже через несколько месяцев после заключения мира стало очевидным, что лейбористскому правительству нужно, чтобы эта новая разведка поставляла сведения, которые можно было бы использовать во вред Советскому Союзу, всем прогрессивным силам Европы, а также для борьбы против рабочего класса Британии. В Варшаву, например, был послан Майкл Уинч, задушевный друг немощных польских аристократов, томный сибарит, типичный образец английской дилетантствующей интеллигенции. Будапештский представитель, некий Редуорд, еще до войны славился в журналистских кругах как приверженец самых реакционных политических группировок Венгрии. Всем известно, что он служил на канонерской лодке под командованием адмирала Трубриджа, который оказал активную поддержку контрреволюционным силам Хорти в 1919 году.

В Москве дела «Русского секретариата» находились в руках Джорджа Болсовера, который почти всю войну провел в качестве сотрудника английского посольства. Болсовер приехал в Советский Союз, имея репутацию историка. Представляясь, он всегда подчеркивал, что он «не дипломат, а историк, временно находящийся на дипломатической службе». Однако он сам рассказывал мне, как манчестерские студенты, которым он читал лекции по истории Англии, однажды подвергли сомнению его авторитет, когда он критиковал Советскую Россию. И я что-то не замечал, чтобы Болсовер стремился внести коррективы в то ложное представление о Советской России, которое так долго навязывалось английским студентам.

В качестве примера сошлюсь на обстоятельный доклад о просвещении в СССР, над которым он «трудился» несколько месяцев.

В этом докладе были специально подобранные примеры с целью дискредитировать советскую систему народного образования и замалчивались достижения и преимущества этой системы, которые признаются даже самыми суровыми критиками советского строя за границей. Эта работа, как и все другие работы, проводимые «Секретариатом по русским делам», преследовала одну основную цель: скрупулезное выискивание «уязвимых мест». В ней виден не объективный исследовательский интерес, а выполнение задания Форейн Офис по контрпропаганде.

Из числа других дипломатов, работающих на «Секретариат по русским делам», одни входили непосредственно в аппарат секретариата, а другие были лишь информаторами. Дэвид Флойд, кооптированный в состав секретариата уже после войны, работал раньше в Москве в качестве члена британской военной миссии; Джордж Грэхэм, на обязанности которого в отделе печати лежало учитывать, как советские граждане относятся к русским передачам Би-би-си, во время войны был офицером при миссии разведчика Джорджа Хилла. Флойд с подозрительной настойчивостью внушал всем, что он — человек левых политических взглядов. Из Москвы Флойд в 1947 году был переведен в Прагу, а позднее — в Белград. Насколько мне известно, у чехословацкого правительства не было никаких оснований считать его человеком просоветски настроенным.

Из других сотрудников британского посольства стоит упомянуть еще мисс Бренду Трипп. Она сама именовала себя «наполовину человеком науки»; неясным оставалось только, что же представляет собой другая половина. Говорили, что ее направил в СССР Британский совет (организация по культурно-просветительной связи с заграницей, официально считающаяся независимой от Форейн Офис). Советские власти, впрочем, отказались принять мисс Трипп как представительницу этой организации, и она нашла себе прибежище в отделе печати посольства. У этой мисс были изысканные манеры и своеобразная кошачья грация. Ее обязанности состояли, очевидно, в установлении как можно более многочисленных связей с советскими учеными и в организации прямого обмена научными трудами между английскими и советскими учеными кругами.

Но ее расспросы о личной жизни и политических взглядах советских граждан, с которыми она знакомилась, и повышенный интерес к тем, кто когда-либо побывал или собирался побывать в Англии, выходили за рамки любезности, положенной дипломату или даже «наполовину дипломату». Когда в 1945 году группа английских ученых приехала в Советский Союз на юбилейную сессию Академии наук, члены этой группы вполне резонно решили отклонить ее настойчивые предложения оказать им услуги в качестве секретаря-переводчика.

* * *

Вся деятельность «Секретариата по русским делам» направлена на выдумывание антисоветских басен и выуживание оборонных сведений.

Все советские граждане, которых британское посольство почему-либо считает «проанглийски» настроенными, берутся на учет, заносятся в специальные списки по определенным рубрикам и становятся предметом постоянного наблюдения. Впрочем, эта работа не является привилегией секретариата, а входит в круг обычной деятельности посольства и пользуется самым серьезным его вниманием. Известно, что Роберт Данбар, два первых послевоенных года состоявший в качестве пресс-атташе английского посольства и редактором «Британского союзника», незадолго до своего отъезда из СССР просил одного русского знакомого помочь ему в составлении списков советских граждан со сведениями о политических убеждениях каждого и его отношении к советской власти, а также о степени его «доступности».

В силу сплоченности советского общества и в силу бдительности и высокого патриотизма советских людей тем иностранным дипломатам, которые специализировались на выискивании «слабых мест», приходилось ограничивать свою деятельность крохотной горсточкой людей. Старание, с которым сотрудники посольства выискивают эти «слабые места», можно сравнить лишь с тем, как голодная лиса обнюхивает каждую норку в надежде поживиться зазевавшейся полевой мышью. Оброненная кем-нибудь невзначай жалоба или недовольное ворчание служит поводом для ликования всего английского посольства, и советский гражданин, который о чем-либо поговорит с иностранцем, случайно встреченным в троллейбусе или на скамейке в парке, может быть уверен, что все сказанное им будет подробно доложено послу и скорее всего пойдет, в виде доклада, в Лондон с первым же дипломатическим курьером.

Однако эти дипломатические «зондирования» почти неизменно встречают резкий отпор. Однажды в моем присутствии американский дипломат усиленно допытывался у молодого советского писателя, почему тот отказывается «поговорить с ним по душам». Тогда писатель сказал:

«Раз уж вы настаиваете, то скажу вам: потому что мне невыносимо скучно в вашем обществе. От вас я не слышу ничего нового о культуре вашей страны. Ваши друзья, по-моему, совершенно лишены чувства юмора и культурных запросов. Мой желудок не переносит вашей консервированной пищи, и я предпочитаю сигаретам «Лаки страйк» папиросы «Казбек»— они крепче. Мне противно находиться в одной комнате с людьми, которые кладут ноги на стол, и смотреть в лицо человеку, который жует резинку. Меня возмущает, когда молодые иностранные дипломаты, не читающие ни «Правды», ни «Большевика», услышав, что 7 ноября московский митрополит послал поздравление Сталину, заявляют мне, что «революция мертва». Я не могу ответить на их вопросы о ценах на масло в Краснодаре и об условиях жизни в Челябинске. Кроме того, я не люблю людей, которые делают заметки на клочках бумаги, когда я говорю».

* * *

Наиболее потрясающий пример того, как английские власти обманывают общественное мнение своей страны, — это их комментарии относительно отмены продовольственных карточек в Советском Союзе.

Это важное решение советской власти совпало с самым трудным моментом для английского лейбористского правительства. На третьем году мира в Англии по продовольственным и промтоварным карточкам выдавали не больше, а некоторым категориям даже меньше, чем во время войны, и качество выдаваемого ухудшилось. Притом не было никаких видов на улучшение снабжения. Правительство убеждало граждан, что и в других странах Европы положение тяжелое.

Представьте же себе, с каким восторгом английское министерство иностранных дел встретило донесение своего посольства из Москвы, в котором «предсказывалось», что через каких-нибудь 6–8 месяцев все московские магазины опустеют, и сообщалось, что цены на колхозных рынках якобы поднялись вследствие отмены карточек и что «введена замаскированная форма нормирования розничной продажи, так что гражданам нет никакой пользы от отмены карточек».

Это донесение, скрепленное печатью британского посольства, было передано в «Дейли телеграф» и напечатано за подписью дипломатического корреспондента этой газеты. Его широко распространяли, передавая по радио и в Англии, и за границу, и сумели так обмануть народ, что даже полгода спустя в Англии очень мало кому было известно об отмене карточек и об изобилии продуктов в СССР.

Следующим шагом Форейн Офис по пути мистификации и обмана было создание у англичан заведомо ложного представления о жизненном уровне в СССР после войны. Спустя несколько месяцев после отмены карточной системы и проведения денежной реформы в Советском Союзе в английскую печать попали — по-видимому, из экономического отдела посольства США — подтасованные цифровые данные, которые должны были показать, как «много часов» приходится работать советским рабочим в различных отраслях труда, для того чтобы прокормиться при нынешних ценах. Цифры эти были напечатаны в газетах и сопоставлены со статистическими данными о положении дел в Англии, чтобы доказать, что английский рабочий живет «несравненно лучше», чем советский. Пропагандистские агентства широко использовали эту «статистику», в особенности на Среднем Востоке и в Скандинавии, но, впрочем, главной целью их было дискредитировать СССР в глазах народных масс Англии.

Но фальсификация «статистиков» из Форейн Офис слишком очевидна. Цены в Советском Союзе они берут послевоенные, а заработную плату — довоенную, не учитывая значительных повышений зарплаты, имевших место после 1940 года. Кроме того, они «упускают» тот факт, что английский рабочий платит за квартиру около трети своего заработка, на выплату прямых налогов промышленный рабочий Англии ежегодно отдает почти полуторамесячную заработную плату, кроме того, он платит много всяких косвенных налогов. Прибавьте к этому постоянную угрозу безработицы и будет ясно, что вся статистика Форейн Офис как небо от земли далека от действительности английской жизни.

* * *

Антисоветская позиция английских и американских дипломатов как в зеркале видна и в действиях послушных им дипломатов других стран. Когда, например, сэр Морис Петерсон не явился на вокзал, чтобы встретить премьеров восточноевропейских стран, прибывших в Москву с официальной миссией, это нарушение дипломатического этикета стало предметом горячего обсуждения среди дипломатических представителей арабских и западноевропейских стран: не допустили ли они «ошибку», не последовав английскому примеру? Дипломатический тон в значительной мере задают представители великих держав, за каждым шагом которых внимательно следят их менее значительные коллеги.

Таким образом, на английском и американском посольствах лежит известная ответственность за целый ряд инцидентов, в которых были замешаны дипломаты, аккредитованные в Москве.

В 1946 году Министерство иностранных дел СССР предложило одному из секретарей бразильского посольства Пинха Суаресу выехать за пределы страны ввиду того, что он учинил скандал в гостинице «Националь». В московских газетах об этом инциденте говорилось весьма сдержанно, но всем иностранцам в Москве было известно, как обстояло дело.

Пинха Суарес имел неприглядную репутацию волокиты и пьяницы. Управляющий гостиницы «Националь», где он жил, уже предупреждал его, что ни прохожие, ни милиция не склонны восхищаться его привычкой выбрасывать пустые бутылки из окна номера на тротуар улицы Горького.

Как-то вечером этот бразильский дипломат, уже изрядно пьяный, явился в кафе «Националь» в поисках дополнительной выпивки. Все столики были заняты, но он увидел свободный стул на эстраде для оркестра и попытался водрузиться на него. Директор кафе вежливо, но твердо заметил ему, что в московских кафе не принято вести себя подобным образом. На это тот ответил, что местные обычаи «не имеют значения для Пинха Суареса, бразильского дипломата, пользующегося в СССР дипломатической неприкосновенностью». И чтобы подчеркнуть свои права, он изо всех сил ударил директора кафе.

Посетители ресторана, советские граждане, не могли этого стерпеть, и с их помощью отчаянно сопротивлявшегося дипломата препроводили в его номер. Ни мало не смущаясь этим, он, однако, снова вышел, спустился в холл гостиницы и начал ломать мебель, изрыгая при этом поток оскорблений по адресу Советского Союза.

Само собой разумеется, что, добравшись до Рио-де-Жанейро, сеньор Суарес был принят там как «герой», возвратившийся с поля битвы. Там, вероятно, он продолжал произносить «речь», которую в Москве ему не удалось договорить.

* * *

О том, что деятельность других посольств в Москве была подчинена антисоветской политике англо-американцев, говорит и такой факт. В свое время в пользование французского посольства была выделена старинная римско-католическая церковь св. Людовика в Москве. Хотя большая часть прихожан состояла из советских граждан, священники в этой церкви были исключительно иностранцы — французы или американцы. Более того, все они принадлежали к группе «специалистов по России» Ватикана, более или менее тесно связанных с орденом иезуитов.

Среди первых священников, присланных сюда через посредство французского посольства, были монсеньор Неве и монсеньор Тисран, которые впоследствии приобрели известность как директоры «восточного» отдела службы разведки Ватикана.

Бывший французский дипломат Жан Катла рассказывал, как однажды он предложил Шарпантье, в то время советнику французского посольства в Москве, заменить отца Брауна, американца по происхождению, открыто выражавшего свои симпатии к немцам во время битвы под Москвой.

«Мой друг, и не думайте об этом! — последовал ответ. — Мы ведь должны получить разрешение Рима».

Другими словами, священник церкви св. Людовика был тайным агентом Ватикана, присланным в Советский Союз при содействии французского посольства и служивший интересам Ватикана, враждебное отношение которого к Советскому Союзу хорошо известно.

Когда в 1943 г. я нанес визит отцу Брауну, он откровенно заявил, что считает себя посланцем папы в СССР.

Отца Брауна, уехавшего из Советского Союза с испорченной репутацией после того, как он в пьяном виде ударил своего слугу, заменил другой американец — отец Лаберж. Помощником его был отец Тома, француз по происхождению, служивший прежде в Югославии. Оба эти священника пользовались исключительной популярностью в кругу западных дипломатов, так как было известно, что они всемерно превозносят «американский образ жизни». Так, например, отец Тома прочитал французской колонии, собравшейся в посольстве, проповедь по случаю наступления нового 1949 года, в которой он осудил «зачинщиков забастовок» во Франции и призывал благословение божие на представителя «плана Маршалла» Давида Брюса.

О связях агентов Ватикана в СССР с силами реакции можно судить по такому инциденту.

После освобождения Одессы во французское посольство в Москве, возглавляемое Рожером Гарро, обратился священник, француз по происхождению, прося защиты.

После наведения справок выяснилось, что он был одним из священников из ордена иезуитов, прикомандированных к германской оккупационной армии в Восточной Европе по соглашению между Ватиканом и Риббентропом в 1941 г. У священника был паспорт, выданный правительством Виши, со штампами германских военных властей. Гарро обратился за консультацией к отцу Брауну, который немедленно ответил, что хорошо знает священника, о котором идет речь, что они вместе учились и принадлежат к одному и тому же ордену. Этого оказалось достаточно, чтобы гитлеровский агент получил содействие французского посольства в Москве.

* * *

В основе приведенного мною скандального случая с бразильским дипломатом, так же как и вообще в поведении англо-американских дипломатов в России, лежит реакционная теория «превосходства». Эти дипломатические представители мнят себя «носителями культуры» более высокой, чем культура рабочего советского государства, точно так же, как у себя на родине они считают свой класс «высшим» по отношению к рабочему классу своей страны.

У советских граждан было достаточно возможности убедиться в глубокой аморальности этих «носителей культуры». Вспомнить хотя бы спекуляции многих иностранных дипломатов советской валютой.

Оккупировав часть советской территории, немцы отпечатали и пустили в обращение фальшивые денежные знаки, большое количество которых попало тем или иным путем в руки дипломатических курьеров, направляющихся в Москву. Вопреки «джентльменскому соглашению» между дипломатическим корпусом и советскими организациями, в соответствии с которым дипломаты, пользующиеся особыми льготами при размене валюты, обязывались прекратить скупку фальшивой валюты, контрабандные рубли по-прежнему покупались и обращались в ценные фотографические принадлежности, меха, антикварные вещи или же тратились на устройство роскошных пиров. Таким образом, некоторые дипломаты-спекулянты проживали суммы, в три-четыре раза превосходившие их законные доходы.

Многое из их темной практики было вскрыто денежной реформой 1947 г. в Советском Союзе. Как только пронесся слух о предстоящей реформе, самые крупные из дипломатических спекулянтов бросились превращать деньги в имущество. Сплошь и рядом можно было видеть дипломатов, которые тащились по Столешникову переулку, нагруженные тяжелыми серебряными канделябрами, столовым серебром и фарфоровыми безделушками. Китайский посол стал скупать водку. Говорили, что он вложил в это предприятие 100 тысяч рублей. Строгая тишина коридоров гостиницы «Националь» сразу была нарушена, можно было подумать, что находишься в кулуарах биржи. В одну ночь доходы некоторых дипломатов сократились на 80 %. Для многих в тот год рождество внезапно утратило свою праздничность.

Дух стяжательства, царствующий в дипломатическом корпусе, тем более безобразен, что это происходит в стране, где дипломатам предоставлены всевозможные привилегии.

Если сравнивать с условиями жизни в других странах Европы, то можно сказать, что дипломаты в России живут роскошно. Даже при карточной системе у них всегда было горючее для машин, и летом им предоставлялись дачи; они жили в просторных квартирах; пользовались привилегиями в получении железнодорожных билетов; имели все возможности интересно проводить свой досуг. Для них был установлен особый курс обмена валюты, более доходный, чем официальный.

Тем не менее многие иностранцы в Москве отнюдь не чувствуют благодарности и неустанно жалуются на бытовые условия. Эта их привычка находится в странном противоречии с тем, что они систематически посылают домой масло, бекон, кондитерские изделия и консервы. Во время войны дипломаты буквально бомбардировали бюро обслуживания иностранцев самыми невероятными требованиями и, в зависимости оттого, удовлетворялись эти требования или нет, судили о шансах Советского Союза на победу.

«Если русские, — сказал мне однажды один дипломат, — не в состоянии починить мой автомобиль, то как же они надеются побить немцев?» Это напоминало мне жалобы американского журналиста на трудности, которые ему пришлось перенести по пути из Архангельска в Куйбышев. «Этот народ не выиграет войну! Если они за неделю не могут доставить меня в Куйбышев, то как же они перебросят свои войска из Сибири в Москву?»

* * *

Наглядным примером деградации западных дипломатов может служить антисоветский прием в канадском посольстве, состоявшийся в апреле 1948 года.

Этот прием, равный которому по бесстыдству и аморальности вряд ли можно сыскать, назывался «прием нищих» и проводился в «ознаменование» проведенной денежной реформы в Советском Союзе. В качестве главного фигляра на приеме выступал Филлипс — секретарь канадского посольства; все прочие — сотрудники посольства США, Англии и ее доминионов — старались не отставать от Филлипса в клевете на советских людей.

Г-жа Халтон, жена тогдашнего помощника английского военного атташе, и г-жа Моррис, жена секретаря американского посольства, изображали «советских колхозниц», для этого они надели длинные рваные юбки, повязали на головы грязные платки и ходили с протянутой за милостыней рукой… Так иностранные дипломаты, собравшись в канадском посольстве, издевались над народом, в чьей стране они живут и чьим гостеприимством они так широко пользуются.

На своих бесчисленных вечеринках, за игрой в карты, на балах и приемах — официальных и неофициальных — дипломаты развлекаются антисоветскими анекдотами и распространяют чудовищно-баснословные сплетни. В их обществе можно наслушаться самых невероятных «историй», источник которых всегда надо искать в их желании хоть как-нибудь очернить советский народ. «Русские не улыбаются, они или смеются, или плачут», — объявляет м-с Колер из посольства США. Она же силится доказать, что у певцов Большого театра «слабые» голоса из-за того, что им платят не долларами. «Нравится ли вам Пушкин?»— спросили как-то у жены весьма видного посла. «А что это такое? — открыла она глаза. — Название интригующее!»

В этом кругу рождаются антисоветские вымыслы настолько дикие и клеветнические, что непристойно их повторять. Однако сплошь и рядом эти вымыслы появляются на страницах журналов «Тайм» или «Ньюс уик», на страницах ведущих английских газет.

Всякий, кто высказывает свое одобрение достижениям Советского Союза или хоть сколько-нибудь симпатизирует мероприятиям советского правительства по поднятию культурного и материального уровня жизни в стране, не только сейчас же слышит по своему адресу ироническое замечание: «он настроен просоветски», но и рискует на всю жизнь испортить себе карьеру.

Для сотрудника английского посольства в Москве нет ничего страшнее, чем заслужить от своего начальника обвинение в «просоветских настроениях»; зато всякий, чьи установки в работе отвечают антисоветским требованиям английского правительства, может твердо рассчитывать на награду. Джордж Болсовер из «Секретариата по русским делам» после работы в Москве сразу был назначен на ответственный пост директора Лондонской школы славяноведения, а Фрэнк Роберте попал в ближайшие сотрудники Бевина.

Ослепленные ненавистью к Советскому Союзу англо-американские политики и дипломаты не в состоянии увидеть и оценить ту гигантскую положительную силу, которая есть в советском народе.

А между тем стоит выйти за порог британского посольства и пройтись по московским улицам, стоит посмотреть на советских людей не враждебным, а объективным взглядом, и перед каждым откроется новый мир, в котором живут советские люди.

Я прожил в Советском Союзе восемь лет и увидел этот мир людей, которым ясен их путь. Эти люди воевали за мир, окрыленные твердой верой в будущее. Во время войны я видел, что советские люди умеют не только переживать трудности, не падая духом, но и одерживать блестящие победы в борьбе за независимость своей страны. Теперь я вижу, что они умеют так же героически трудиться в дни мира, как они сражались в дни войны.

Через несколько месяцев после окончания войны я побывал в одной украинской деревне. Демобилизованные бойцы, участники Сталинградской битвы, вернулись сюда из Берлина на грузовиках, на бортах которых было написано: «Мы победили». Теперь они работали на полях. Это были такие же люди, каких я встречал в Сталинграде, работавшие с той же суровой решимостью, с какой они сражались, и так же веселившиеся после работы, как пели они свои песни после боя.

Я побывал в доме отдыха для рабочих под Смоленском. Та же атмосфера спокойной гордости после победы. Разрушенная немцами электростанция была снова пущена, и свет от нее получили дом отдыха и десятки колхозов, которые еще лежали в развалинах. По радио сообщили указ о награждении рабочих; некоторые из этих рабочих присутствовали тут же.

Я посетил Ленинград, и первое, что там увидел, была бригада девушек, убиравших мусор и щебень на развалинах каменного дома. Тогда в Ленинграде было несколько тысяч таких девушек, которые добровольно согласились работать, чтобы очистить улицу от обломков и разбить на этом месте детский парк. Они приходили вечером, после работы, или рано утром, или в свой выходной день. Я видел, как весело и спокойно они работали, негромко напевая и перебрасываясь шутками с соседками. Нередко к ним присоединялись прохожие. «Кто у вас распоряжается?»— спросил я женщину в шляпке, которая укладывала кирпичи в штабель. «Никто, — ответила она, — мы распоряжаемся сами». Рядом с ней грудой лежали сумки для провизии, портфели, студенческие учебники и прочие пожитки добровольцев.

Несколько позже в той части Москвы, где я живу, молодежь организовала уборку и посадку деревьев и кустарника в местном парке. В течение нескольких весенних дней они преобразили целый район. И я вспомнил бригаду девушек в Ленинграде…

Пребывание в Советском Союзе показало мне, какое прекрасное будущее обеспечено обществу, где человеческие усилия направлены к тому, чтобы всем были предоставлены равные возможности — социальные, политические и экономические.

После моих поездок в прошлом окраинные районы Советского Союза я всегда мысленно сравниваю условия жизни советского населения с тем, как живет население в колониях Британской империи. Там — ветхие лачуги туземных кварталов, грязь, болезни, отсутствие даже начальных школ и, конечно, полное отсутствие таких учебных заведений, где местное население могло бы обучаться специальности и соперничать в этой области с белыми. Здесь — новые города и рабочие поселки с красивыми современными домами, учебные заведения — не только обычные школы-семилетки и десятилетки, но и техникумы, институты, курсы для взрослых, библиотеки, клубы, все возможности культурно проводить отдых.

Одним из признаков перевоспитания человека является новое отношение к собственности.

Отношение рядового советского гражданина к личной собственности не может не поражать приезжего из буржуазной страны. Вряд ли кто из иностранцев, посетивших Советскую Россию, не обратил внимания на то, что здесь слово «наш» употребляется в тех случаях, в каких чаще всего в других странах употребляют слово «их» или «мой». И это маленькое словечко «наш» имеет огромный социальный смысл.

Один английский профсоюзный деятель, побывавший еще в 1920 году в молодом советском государстве, рассказывал мне, что во время посещения угольной шахты, в разговоре с одним из рабочих, он сделал замечание, что шахта эта досталась СССР с очень плохим техническим оборудованием. «Так-то так, но зато она наша», — отозвался рабочий. А 25 лет спустя, в городе Сталино, в Донбассе, я слушал в прекрасном исполнении оперу «Севильский цирюльник». Выходя из красивого здания оперного театра на широкую асфальтированную главную улицу, я поблагодарил сопровождавшего нас инженера и выразил свое восхищение их театром.

«Да, — ответил инженер, — театр хороший, и хорошо то, что он наш».

Когда мы приехали в Вязьму сразу же после ее освобождения, улицы еще были засыпаны развалинами зданий. С трудом пробираясь через руины, сопровождавшие нас жители рассказывали о том, что здесь было раньше.

Только и слышалось: «наш клуб», «наши мосты», «наши школы», «наш вокзал», «наши заводы». Это же слово с гордостью произносили и на берегах Днепра крестьяне из колхоза «Партизан», показывая на трехкилометровую аллею только что посаженных тополей и ясеней, окаймлявших шоссе от «нашего» колхоза до самого Киева.

И трудящиеся Страны Советов, проходящие 1 Мая мощными колоннами по Красной площади, сверкающей алыми и золотыми красками, имеют полное право считать, что СССР — единственная страна, где осуществлено подлинное равенство людей. И когда колонны сплоченными рядами, с красными знаменами проходят мимо Мавзолея Ленина, являя собой потрясающее зрелище мощи, и гремит «ура», каждый гражданин СССР сознает, что это его, труженика, чествуют, как самое ценное в стране, ибо в его руках — великое дело человеческого прогресса.

  • Дымоходы киев

    Низкие цены! Дымоходы из нержавеющей стали. Продажа. Монтаж. Консультация

    dymohid.com.ua