«Обезглавил» ли Сталин Красную Армию?

 

 

До сих пор антисталинская пропаганда пытается объяснить сокрушительный разгром Красной Армии в начале войны массовыми репрессиями 1937-1938 гг., которые якобы «истребили советскую военную элиту»» «обезглавйли» и «подкосили» вооруженные силы, предопределив катастрофу 41-го года. Дескать, если бы тем летом войсками командовали не бездарные сталинские выдвиженцы и неучи-«кавалеристы», а такие «военные профессионалы», как Тухачевский, Якир, Уборевич, трагедии можно было избежать и вся война пошла бы по совсем иному, куда более благоприятному для СССР сценарию...

Новая книга ведущего военного историка не оставляет от этих мифов камня на камне. Основываясь не на пропагандистских штампах, а на подлинных архивных документах, сравнив уровень боевой подготовки РККА до и после репрессий, данное исследование убедительно доказывает, что предвоенная «чистка» Красной Армии фактически не повлияла на ее боеготовность, а значит, причины трагедии 1941 года, как и неудач на Хасане и в ходе Финской войны, следует искать не в «сталинских репрессиях», а совсем в другом. В чем именно? Читайте эту сенсационную книгу!

Введение

Сформировавшееся в начале 1960-х гг. убеждение в том, что одной из важнейших причин разгрома Красной Армии в 1941-м были проведенные в 1937—1938 гг. массовые репрессии ее командного состава, относится к числу тех представлений о XX веке нашей истории, которые наиболее укоренены в сознании и масс, и специалистов-историков. Однако тезис этот до сих пор остается бездоказательным. Способ доказательства здесь, собственно, всего один; он очень прост и заключается в последовательном выполнении трех исследовательских операций:

а)  изучения уровня боевой выучки армии накануне репрессий;

б)  изучения уровня боевой выучки армии после репрессий и

в)  сравнения обоих уровней (с последующей формулировкой вывода).

Но эту работу никто из отстаивающих тезис о гибельности репрессий до сих пор не проделал! В лучшем случае сравнение уровня выучки «предрепрессионной» и «послерепрессионной» Красной Армии (т.е. объемистое детальное исследование) подменялось занимающим несколько строк сравнением «дорепрессионного» и «послерепрессионного» процента командиров с полноценным военным образованием и процента лиц высшего командного состава с высшим военным образованием. Но разве этого достаточно для доказательства? Не говоря уже о том,

— что приводившиеся цифры были неверны1,

— что даже и понижение уровня образования комсостава могло быть следствием не репрессий, а трехкратного чис-

ленного роста армии с 1937 по 1941 г. (вынуждавшего сокращать сроки подготовки командиров);

— что это вообще лишь два показателя из множества, характеризующих выучку армии.

Процент командиров с тем или иным военным образованием есть показатель достаточно формальный: он не учитывает качества образования. А ведь это последнее в СССР

20-30-х гг. сильно страдало от низкого общеобразовательного уровня курсантов военных школ и слушателей военных академий и от недостаточной требовательности к ним (обусловленной стремлением любой ценой обеспечить армию «пролетарского государства» командными кадрами из рабочих и крестьян)...

Зачастую же обходились даже и без такого сравнения — и ограничивались, например, указанием на истребление в ходе репрессий многих видных военных ученых. Но ведь (как справедливо напомнил М.И. Мельтюхов) «войска обучаются не по трудам отдельных военачальников, пусть даже гениальным, а по воинским уставам и наставлениям, которые никто не отменял»...2 Или же обходились сообщением об истреблении или изгнании из армии того или иного количества лиц высшего и старшего комсостава. Этот последний факт подавался как «обезглавливание армии», т.е. лишение ее подготовленного высшего и старшего командного состава, и подавался обычно вместе с замечанием, что для подготовки высшего командира или работника оперативного штаба требуются многие годы. Но разве подготовка высшего или старшего офицера в армии начинается только после того, как выбудет из строя очередной такой офицер? Разве только после этого в военное училище зачисляется человек, из которого в течение последующих «многих лет» готовят нового командира дивизии или начальника штаба корпуса? Разве в РККА не было полковников (прямо предназначавшихся для замещения в ближайшие годы должностей комбригов или комдивов), майоров (прямо предназначавшихся для замещения в ближайшие годы полковничьих должностей) и т.п., разве сразу за комбригами в ней шли зеленые лейтенанты? Конечно, преждевременное занятие командирами очередных должностей может привести к ухудшению качества высшего командного состава — но и такой вывод можно сделать только на основе детального исследования и сравнения уровня подготовленности репрессированных и тех, кто пришел им на смену...

Бездоказательность тезиса о подкашивании РККА репрессиями 1937—1938 гг. (а равно вся беспомощность попыток доказать его без детального сравнения выучки «до-» и «послерепрессионной» Красной Армии) хорошо видна на примере вышедших во второй половине 90-х гг. и являющихся своего рода «классикой жанра» трудов известных военных историков В.А. Анфилова и О.Ф. Сувенирова. Автор первого из них3 не жалеет эмоций по поводу «развала Красной Армии» (с. 63), но вывод, которым он завершает на с. 75 перечисление ряда недостатков в боевой выучке «послерепрессионной» РККА («Вот до какого плачевного состояния Ворошилов со товарищи под «мудрым» руководством Сталина довел Красную Армию и обороноспособность страны с 1937 до весны 1940 года»), выглядит пристегнутым искусственно. Ведь В.А. Анфилов не освещает «дорепресси- онное» положение дел в критикуемых им аспектах. А между тем, например, занятия по тактике в военных училищах (до 16 марта 1937 г. — военные школы) вместо поля «велись главным образом в классе, на ящике с песком» не только после (как утверждает Анфилов на с. 69), но и до 1937 г. До сих пор, подытоживал в октябре 1936 г. начальник Управления военно-учебных заведений РККА армейский комиссар 2-го ранга И.Е. Славин, занятия по «практическому обучению тактике» сводились в основном к тренировкам на ящике с песком и к групповым упражнениям в классе, а «занятий в поле было очень мало»4. «Неорганизованное, а порой просто плохое» «управление подвижными соединениями и частями» на маневрах — объясняемое Анфиловым на с. 65 «частой сменой командиров всех степеней в связи с массовыми репрессиями» — также было обычным и до чистки РККА. Приказ наркома обороны № 00105 от 3 ноября 1936 г. прямо констатировал, что «вопросы управления и связи» «внутри мехсоединения» «остаются- недоработанными»5. К примеру, штаб 5-го механизированного корпуса на маневрах Московского военного округа в сентябре 1936 г. продемонстрировал (как отметили наблюдатели) «отсутствие гибкости в управлении корпусом и бригадами со стороны штаба корпуса и схематичность приемов управления в различной боевой обстановке» (М.Н. Тухачевский прямо заключил, что «управление плохое») и не смог организовать взаимодействия между своими бригадами (а командиры и штабы бригад — между своими батальонами)6. Мимо цели бьет и ссылка на заключение наркома обороны С. К. Тимошенко, согласно которому к декабрю 1940 г. «оперативная подготовка высшего командного состава» «не достигла требуемой высоты и нуждалась в дальнейшем совершенствовании» (с. 70). Ведь абсолютно то же самое отмечалось и в письме предшественника Тимошенко К.Е. Ворошилова командующим войсками военных округов, армиями, флотами и начальникам военных академий и центральных управлений РККА от 28 декабря 1935 г.: «Оперативная подготовка высшего командования, штабов и служб все еще не достигла уровня, требуемого современными условиями борьбы с вероятными сильными противниками»...7

Ничем не подкреплена и оценка В.А. Анфиловым репрессированных командиров как «наиболее опытных» и «самых талантливых» (с. 59, 117).

Труд О.Ф. Сувенирова8 (ссылки на него мы будем давать по второму изданию9, вышедшему уже после смерти Олега Федотовича) построен совсем иначе, но характеристику последствий репрессий и этот исследователь строит в основном на эмоциях, практически не приводя серьезных аргументов. Начинает он (с. 468) со ссылок на мнение зарубежной печати конца 30-х гг. (которая по определению не могла быть детально знакома с армией засекречивавшего все и вся и охваченного шпиономанией тоталитарного государства) и зарубежных историков 60—70-х гг. (которые также не являются здесь авторитетом, так как не имели возможности опереться при написании своих работ на материалы советских архивов). Далее (с. 470—483) приводятся сведения о количестве осужденных по политическим мотивам высших командиров и полковников и делается знакомый уже нам вывод об «обезглавливании армии» (причем на с. 493 автор опять изображает дело так, будто подготовка замены репрессированным началась только по окончании массовых репрессий: «За два с половиной года [1939 — июнь 1941 г. —

А.С.] многое можно сделать, но подготовить не только высший, но даже средний качественный командный состав невозможно — ни теоретически, ни практически»)... Но самый поразительный пассаж помещен на с. 492. Дополнив на с 436—491 сведения о количестве осужденных сведениями о количестве лиц командного и начальствующего состава, уволенных из армии по политическим мотивам, О.Ф. Сувениров отсылает читателя к таблице 15, данные которой, по его словам, «наглядно свидетельствуют», что «ни одна война ни в одной армии не открывала такого количества вакансий (особенно в высшей группе), как устроенная высшим партийно-государственным руководством кровавая «чистка» РККА в 1937—1938 гг.». Однако из таблицы мы видим, что в «дорепрессионном» 1936 г. количество лиц комначсостава сухопутных войск и ВВС РККА (без политсостава), получивших повышение по службе, было больше, чем в году начала массовых репрессий — 1937-м (29 535 против 26 021)! По группе высшего комначсостава в 1936-м б^ыло повышено в должности практически столько же лиц, что и в 1937-м (567 против 585), а по группе старшего комначсостава — в 1,2 раза больше (8960 против 7602)! Несколькими строками ниже исследователь и сам признает, что новые вакансии появились «не только в связи со значительными потерями комначсостава в результате массовых арестов и огульного увольнения «по политическим мотивам». Значительно большее количество новых вакансий [выделено мной. —Л.С.] возникло вследствие резкого возрастания численности личного состава РККА и, следовательно, формирования новых воинских частей, соединений, объединений и учреждений».

Иными словами, О.Ф. Сувениров противоречит сам себе и в нескольких строчках перечеркивает то, ради чего им были написаны предыдущие двадцать с лишним страниц! Но дальше, на с. 493—494, он как ни в чем не бывало продолжает настаивать, что именно репрессии нанесли по армии, «особенно по ее высшему начсоставу», «страшный полусмертельный удар», что именно из-за репрессий Красная Армия к началу Великой Отечественной отличалась «недостаточной подготовленностью старшего и особенно высшего звена» комсостава. И снова вместо конкретного изучения и сравнения облика «дорепрессионного» и «послерепрессионного» высшего и старшего комсостава идут одни лишь умозрительные рассуждения насчет того, что если «уволить, а то и уничтожить командира полка, дивизии, корпуса можно было в те годы практически одномоментно», то для того, чтобы «подготовить его в соответствии с требованиями современной войны, нужны были даже не одно десятилетие, а полтора-два» (с. 494)...

На с. 495—501 просто перепевается все то, о чем шла речь на с. 470—494 (с добавлением лишь очередной ссылки на мнение иностранцев — на этот раз А. Гитлера и германского военного атташе в СССР Э. Кёстринга. То, что первый отнюдь не сравнивал «до-» и «послерепрессионный» комсостав Красной Армии, а всего лишь отметил невысокий уровень «присланного» к нему советского «генерала», а второй мог составить мнение о советском комсоставе лишь по своим крайне ограниченным московским знакомствам10, в расчет не принимается...).

Страницы с 501-й по 512-ю отведены под попытку обосновать тезис о «резком снижении» в результате репрессий «интеллектуального потенциала РККА». Вначале идет традиционное перечисление фамилий репрессированных военных ученых — между деятельностью которых и боевой выучкой армии жесткой связи, как мы уже отмечали, нет... Затем приводятся сведения о низком профессиональном уровне «послерепрессионных» преподавателей военных академий и их низкой требовательности к слушателям — однако сравнения их с «предрепрессионными» (без чего приведенные факты еще ни о чем не говорят) не делается. (А между тем о том, что преподаватели академий «ставят повышенные оценки», что «попасть в академию легко, а вот «вылететь» за непригодность крайне трудно», писали и в «дорепресси- онном» 1934-м...11) Далее О.Ф. Сувениров сетует, что после репрессий «в академии хлынул поток людей, совершенно не созревших из-за их крайне малого общеобразовательного уровня» (с. 508), — но сравнения этого последнего с уровнем тех, кто учился в академиях до репрессий, опять не проводится! (А между тем, как отмечал в 1932-м возглавлявший тогда советские военно-учебные заведения Б.М. Фельдман, «недостаточный общеобразовательный уровень слушателей» являлся «большим препятствием» в работе академий и в 1924—1932 гг. То же самое констатировал Фельдман и

2 июля 1934 г.: «Основными недостатками при приеме в военные академии в 1933 г.ив Военную академию имени М.В. Фрунзе в 1934 г. явились: недостаточная подготовленность кандидатов по общеобразовательным дисциплинам [...]». А К.Е. Ворошилов еще и 9 декабря 1935 г. признавал, что в академии принимают «людей неподготовленных», что эти люди «не успевают переваривать то, что им дают», что «слушатели всех академий воют, что им такими темпами преподают, что они не успевают воспринимать, и поэтому движение вперед идет на холостом ходу»...12)

При этом на с. 511 Сувениров опять противоречит сам себе и опять, по существу, зачеркивает все то, о.чем писал на предыдущих (теперь уже сорока с лишним) страницах! Пытаясь обосновать тезис об общем понижении профессионализма советского комсостава в результате репрессий, он цитирует видного военного писателя русского зарубежья полковника А.А. Зайцова, отмечавшего, что «ахиллесова пята Красной Армии — ее командный состав... Он не на высоте тех требований, которые ему предъявит война». Но ведь Зайцов написал это не после 1937-го, а (как подтверждает и сам О.Ф. Сувениров) в «дорепрессионном» 1931-м! При чем же здесь репрессии?

Апелляции к мнению еще одного крупного военного писателя русской эмиграции, полковника Е.Э. Месснера, заявившего в 1938 г., что в результате репрессий «командный состав Красной Армии сполз в своей интеллигентности на уровень средний между европейским и китайским» (с. 512), можно противопоставить ссылку на того же А.А. Зайцова, который о том, что «командный состав Красной Армии резко отличается от офицерского состава других современных армий» своим «очень низким в среднем уровнем специальной и особенно общеобразовательной подготовки», писал еще до репрессий, в 1934-м13. При этом в отличие от Месснера, не располагавшего каким-либо статистическим материалом об изменении общеобразовательного уровня комсостава РККА в 1937—1938 гг., Зайцов привел вполне конкретные цифровые данные... Конечно, мнение Зайцова тоже не является истиной в последней инстанции, но суть Дела остается прежней: нужны не несколько ссылок на утверждения современников и п фактов, отрицательно характеризующих «послерепрессионную Красную Армию, а детальное изучение и сравнение «до-» и «послерепрессионного» состояния этой последней.

Эту же претензию приходится предъявить и в связи с попыткой О.Ф. Сувенирова показать, что репрессии подорвали авторитет и моральный дух комсостава, посеяли в нем боязнь за любую ошибку быть обвиненным во вредительстве и соответственно лишили так нужной командиру инициативы (с. 512—528). Опять приведенные автором факты, относящиеся к 1937—1941 гг., не сравниваются с «дорепрессионным» положением дел, опять априори принимается, что до репрессий все было замечательно и благополучно. (А между тем и здесь нельзя не обратить внимание на то, что А.А. Зайцов, располагавший в отличие от других зарубежных экспертов тех лет достаточным количеством достоверной информации о РККА, аналогичный вывод сделал еще в «дорепрессионном» 1934-м. «Полная зависимость командного состава от органов ком. партии, — писал тогда русский полковник, — подрывает и его престиж и, что особенно плохо, развивает в нем инстинкт приспособляемости и стремления угодить всесильному политическому начальству. Да и как проявить самостоятельность или свободно мыслить в стране, где даже наука введена в жесткое русло «марксистско-ленинского метода» и где инакомыслие равносильно политической неблагонадежности и беспощадно и немедленно карается властью? [В самом деле, тоталитарным Советское государство стало отнюдь не в 1937—1938 гг. — A.С.] [...] Ожидать в этих условиях проявления командным составом самостоятельности, гражданского мужества и независимости, конечно, не приходится»14.)

Та же история и с попыткой О.Ф. Сувенирова показать (на с. 528—539), что репрессии привели к упадку дисциплины (уровень которой влияет на ход боевой подготовки и соответственно на уровень боевой выучки. — АС.). Правда, здесь он впервые приводит по-настоящему серьезный аргумент — утверждение о «страшном падении дисциплины» в результате «разложения армии» репрессиями (с. 528), принадлежащее Г. К. Жукову (который в те годы командовал корпусами, армейской группой и был помощником командующего войсками военного округа и, значит, владел соответствующей информацией в масштабе высших соединений и объединений). Но этот серьезный аргумент оказывается единственным (и соответственно недостаточным). Далее опять приводятся факты, характеризующие почти исключительно «послерепрессионную» армию: степень распространенности в ней пьянства, грубости начальников, дезер- хирства, чрезвычайных происшествий и др. Что же касается сравнения с «дорепрессионной» РККА, то оно проводится лишь по одному показателю — уровню аварийности в ВВС (с. 534). Однако повышение его в 1937—1938 гг. по сравнению с 1936-м отнюдь не обязательно должно было объясняться (как пишет на с. 533 О.Ф. Сувениров) «ростом грубейших нарушений воинской дисциплины». Уменьшение в 1937—1938 гг. часов налета на одно летное происшествие могло быть вызвано и другими причинами — например, объективной сложностью развернувшегося тогда перехода бомбардировочной авиации с одномоторных бипланов Р-5 на самолеты качественно иного уровня — двухмоторные скоростные бомбардировщики СБ и ДБ-3, — или ухудшением производственного выполнения самолетов, поставляемых промышленностью. А касаясь истории «дорепрессионной» РККА в связи с вопросом о пьянстве военнослужащих, исследователь отнюдь не приводит цифр, которые показывали бы меньшую распространенность этого порока до 1937—1938 гг. Больше того, приведенные им факты, относящиеся к 1934—1936 гг., подтверждают лишь то, что никак не свидетельствует о разложении армии репрессиями — то, что (как вынужден признать и сам Сувениров) «пили в армии и на флоте и раньше» (с. 528)!

Если труды В.А. Анфилова и О.Ф. Сувенирова являют собой венец деятельности историков — сторонников тезиса о «подкашивании» Красной Армии репрессиями 1937— 1938 гг. в 90-е гг., то итогом развития этого направления в отечественной историографии в первом десятилетии XXI в. стала монография B.C. Мильбаха (посвященная, правда, не всей РККА, а одной из ее крупнейших группировок — Особой Краснознаменной Дальневосточной армии — ОКДВА, — в июне 1938 г. преобразованной в КДФ — Краснознаменный Дальневосточный фронт)15. Каждой своей страницей она убеждает в том, что за девять лет, прошедших с момента появления работы О.Ф. Сувенирова, указанное направление не продвинулось в своих изысканиях ни на миллиметр! Мы опять сталкиваемся с нежеланием применять единственно эффективную в данном случае методику исследования — детально исследовать уровень боевой выучки не только «пост-», но и «предрепрессионной» Красной

Армии, сравнить оба уровня и только тогда делать вывод о влиянии репрессий на состояние армии. Уровень боевой выучки «предрепрессионной» ОКДВА автором не исследуется; правда, на с. 22—24 и 25—26 нечто похожее на попытку охарактеризовать мы находим — но это именно «нечто похожее на попытку охарактеризовать»; исследованием (и даже попыткой исследования) это назвать невозможно. Не говоря уже о том, что сведениям о боевой подготовке ОКДВА^в «предрепрессионном» 1936 г. уделено в общей сложности всего две с половиной из 215 (не считая приложений) страниц текста, это именно отдельные, надерганные по принципу «в огороде бузина, а в Киеве дядька» сведения, отдельные факты, из которых к тому же делаются абсолютно нелогичные выводы. Вначале B.C. Мильбах сообщает о решении командования ОКДВА и ее Приморской группы все-таки провести — невзирая на занятость войск строительством — осенние маневры и усматривает в этом решении свидетельство того, что «в 1936 г. в армии в основном положительно решались задачи по совершенствованию боевой выучки частей и соединений, несмотря на колоссальный груз задач по строительству, расквартированию и обеспечению войск». Но разве решение провести маневры равнозначно успешному выполнению задач «по совершенствованию боевой выучки»? А об итогах маневров нам ничего не сообщается... Затем исследователь упоминает о проведенных в марте 1936 г. штабных и войсковых учениях, их целях и составе участвовавших в них войск и заключает, что командование ОКДВА «уделяло внимание новым формам и методам подготовки войск и штабов». Но ведь методы боевой подготовки — это не самоцель, а лишь средство достижения цели (обеспечения высокой боевой выучки войск)! А об итогах учений опять практически ничего не сообщается (единственный же упомянутый факт — неудача попытки приданных 94-му стрелковому полку танков и батареи пройти с полком через горы и тайгу — на тезис B.C. Мильбаха о хорошей выучке дальневосточников накануне репрессий отнюдь не работает...). Далее цитируется сообщение начальника штаба ОКДВА об успешном проведении конкретного штабного учения и заключается в том, что начштаба «положительно оценил» «проведенные летние умения». Каким образом одно штабное учение превратилось * несколько штабных и войсковых — нам решительно непонятно... И, наконец, следуют иллюстрируемые выдержками из трех документов сообщения о трех ЧП, имевших место в ходе боевой учебы в 1936 г., о росте в этом году числа авиакатастроф и о наличии в тогдашней ОКДВА «фактов неорганизованности и нарушения дисциплины» (один из которых приведен). Но и эти четыре факта и два заключения (второе из которых хоть и верно, но выглядит у автора практически бездоказательным) сами по себе еще ни о чем не говорят и уж однозначно не свидетельствуют в пользу тезиса о высокой боеспособности «предрепрессионной» ОКДВА.

И все! Вместо детального исследования уровня выучки командиров, штабов, одиночного бойца и подразделений и уровня боеготовности войск — менее десятка беспомощно надерганных фактов из жизни армии и примерно столько Же бездоказательных выводов. Вместо обращения хотя бы к приказу командующего ОКДВА В. К. Блюхера № 00337 от 14 ноября 1936 г. (в котором прямо указывается, что «ОКДВА к концу 1936 г. неудовлетворительно решила обе задачи: и боевую подготовку и строительство», что комиссия заместителя наркома обороны Я.Б. Гамарника констатировала «совершенно недостаточные успехи боевой подготовки войск армии в 1936 году и понижение боеготовности войсковых частей и соединений армии в результате огромного выделения личного состава на строительство»16) — такой традиционный довод оплакивающих «обезглавленную армию», как указание на факт награждения в январе 1937 г. ряда командиров орденами за успехи в боевой подготовке их частей и соединений. Довод просто смешной: неужели историку начала XXI в. не известно, что ордена в СССР зачастую давали отнюдь не по заслугам, а по разнарядке, в зависимости от личных пристрастий и т.д.? В числе ставших орденоносцами B.C. Мильбахом назван и командир 62-го стрелкового полка полковник И.В. Заикин; о том, насколько «успешно» подготовил он свою часть, свидетельствуют его собственные признания на полковом партсобрании 9 мая 1937 г.: в полку еще не добились «того, чтоб командир был инициативен и умел правильно решать [тактические. — Л.С.] задачи», командиры «еще недостаточно научились управлять подразделениями», «огневая подготовка очень недостаточная, т.е. совершенно неудовлетворительная», «причем метод огневой подготовки не позволяет добиться лучших результатов», «огневая подготовка артиллерии тоже неудовлетворительная», «оружие быстро портится, и масса оружия постоянно ремонтируется, т.е. сбережение недостаточное», обучение гранатометанию «организовано очень плохо», физподготовка поставлена слабо, «не умеем даже маскироваться, не только боец, но и не маскируются целые подразделения»...17

Поскольку уровень боевой выучки ОКДВА накануне чистки РККА B.C. Мильбахом не исследован, все его утверждения об ухудшении тех или иных сторон этой выучки в результате репрессий (содержащиеся в главе 8 его труда) остаются голословными. Логические построения — вроде того, что, «учитывая значительные потери в среде тех, кто должен был организовывать разведку [...] и непосредственно в среде разведчиков», «можно утверждать, что уровень организации разведки и проведения разведывательных мероприятий к осени 1938 г. значительно снизился» (с. 189— 190) или что возросший из-за репрессий некомплект ком- начсостава, «естественно», «отрицательно сказался» на боеспособности войск (с. 175) — на роль аргументов не тянут. Теоретически все это естественно, но при изучении истории довоенного СССР и его армии теория помогает далеко не всегда: нельзя забывать, что и это государство, и эта армия были «экспериментальными» плодами эксперимента по построению общества, какого еще не знала история. Теоретически офицером артиллерии или инженерных войск в XX в. не может стать человек, не окончивший ни одного класса общеобразовательной школы — а среди принятых в 1929 г. в инженерные и артиллерийские школы РККА таких было соответственно 8,3% и 16,5% (ведь «в классовом отношении (рабочие, батраки, бедняки)» эта группа лиц для «рабоче- крестьянской» армии «являлась ценной»)...18

В общем, пытаясь обосновать тезис об ухудшении боевой выучки ОКДВА/КДФ в результате массовых репрессий

1937—1938 гг., B.C. Мильбах вместо научных аргументов смог предложить лишь:

— страдающий отсутствием элементарной логики квазианализ нескольких ни к селу ни к городу приведенных фактов;

— абстрактно-логические построения;

— пропагандистские штампы и

— массу других бездоказательных утверждений.

Появление в 2007 г. подобной книги следует расценивать как полный крах того направления в историографии, которое вот уже полвека отстаивает тезис об ухудшении выучки Красной Армии в результате репрессий 1937—1938 гг. Еще можно было понять, когда голословными утверждениями о том, что «чистка разрушила систему обучения солдат и офицеров и командования частями ОКДВА» и способствовала «понижению» «боеготовности и боеспособности войск», бросался предшественник B.C. Мильбаха, польский исследователь Я. Войтковяк19. Ведь он все-таки ограничивал свою задачу изучением собственно чистки дальневосточного комнач- состава. Но когда никаких серьезных научных аргументов еще спустя семь лет не может привести и историк, прямо задавшийся целью выяснить степень влияния репрессий в ОКДВА/КДФ на ее боеспособность; когда, пытаясь доказать свою точку зрения, он доказывает лишь свое нежелание считаться с азами методики исторического исследования и элементарной логикой — это тупик и крах.

Такая оценка тем уместнее, что есть серьезные основания заподозрить историков критикуемого нами направления в сознательном забвении целей исторической науки, в сознательном искажении истины. Так, при чтении книги B. C. Мильбаха складывается стойкое впечатление, что этот вполне компетентный в военных вопросах автор сознательно избегает детального исследования уровня выучки «предрепрессионной» ОКДВА и сравнения его с «послерепрессионным» уровнем, сознательно оперирует малосерьезными косвенными аргументами и не пытается найти прямые (хотя в Российском государственном военном архиве в одних только фондах управления ОКДВА и управления ее Приморской группы на открытом хранении находятся десятки дел объемом в тысячи листов, подробно освещающие боевую подготовку «предрепрессионной» ОКДВА и ее итоги). Складывается впечатление, что исследователь знает: детальное изучение состояния «предрепрессионной» ОКДВА приведет его к совсем другим выводам! Ведь (как показано в ряде наших работ20) до репрессий Особая Дальневосточная была подготовлена ничуть не лучше, чем КДФ в 1938 г.

(когда, как, в общем, убедительно показывает B.C. Мильбах, боевая выучка дальневосточников действительно была весьма низка). А многие из репрессированных высших командиров-дальневосточников — бездоказательно объявляемых Мильбахом «лучшими» «представителями советского народа» (с. 161), носителями ценных «знаний и опыта» (с. 216) — должной боевой выучки и боеготовности своих соединений отнюдь не обеспечили. Фактически к этим выводам неосознанно начал приближаться и сам B.C. Мильбах! В том единственном случае, когда он все же решился всмотреться в документы, подробно и конкретно освещающие уровень боевой выучки «предрепрессионной» ОКДВА — в три относящиеся к весне 1937 г. доклада работников особых отделов, — он не смог не признать, что обрисованные в этих «предрепрессионных» источниках «недостатки в боевой подготовке» были именно теми, которые «проявились» после пика массовых репрессий, в боях у озера Хасан (с. 206)...

Смеем предположить поэтому, что отказ от серьезной аргументации своих утверждений (предполагающей детальное исследование уровня выучки «предрепрессионной» РККА и сравнение его с «послерепрессионным» уровнем) вызван стремлением во что бы то ни стало утвердить истину, заранее полагаемую единственно верной. В самом деле, еще только обозначая цели своего исследования, B.C. Мильбах уже знает, к каким выводам он должен прийти! «Изучение влияния политических репрессий на составляющие боевой способности войск, — пишет он, — позволит лучше понять причины высоких потерь РККА в военных конфликтах 1938— 1940 гг.» (с. 3—4). Иными словами, историк заранее принимает, что репрессии оказали влияние на боеспособность РККА, что влияние это было отрицательным, и ставит своей задачей лишь проиллюстрировать это априори объявляемое верным утверждение. О том же говорит и пассаж на с. 171: «Необходимо провести всестороннюю оценку состояния боевой способности войск Дальневосточной армии (фронта) после проведения политической чистки 1937—1938 гг. путем детального анализа влияния политических репрессий на составляющие боевой способности войск ОКДВА (КДФ)». Не логичнее ли поступить наоборот — оценить влияние репрессий на боеспособность путем анализа состояния боеспособности ОКДВА (КДФ) после чистки? Может быть, этот анализ покажет, что никакого влияния репрессии тут вообще не оказали?..

Это, похоже, искреннее убеждение в том, что исследование, затрагивающее тему «Красная Армия и репрессии 1937—1938 гг.», может и должно быть закончено только выводом о «подкашивании» армии репрессиями, убеждение, заставляющее даже таких грамотных исследователей, как О.Ф. Сувениров и B.C. Мильбах, не замечать своего скатывания в откровенный непрофессионализм, является, видимо, результатом многолетней пропаганды тезиса о «подкашивании». Перед нами, видимо, один из тех случаев, когда от постоянного повторения некий тезис начинает восприниматься как непреложная истина, отрицать которую мало-мальски образованный человек просто не может. (Не исключено, конечно, и влияние на выводы исследователей их политических пристрастий или политической конъюнктуры.)

В убеждении, что историки — сторонники тезиса о «подкашивании» армии репрессиями сознательно прибегают к подтасовкам, нас укрепляет и еще одна отечественная работа последних лет, принадлежащая перу В.О. Дайнеса, представителя той же старой школы советских военных историков, что и В.А. Анфилов, и О.Ф. Сувениров. Чтобы убедить читателя в высоком уровне выучки РККА накануне массовых репрессий, этот автор прибегает к выборочному цитированию источника — приказа наркома обороны № 00105 от 3 ноября 1936 г. об итогах 1935/36 учебного года (который он путает к тому же с изданным в тот же день приказом № 010621). Выуживая только сообщения об успехах в боевой подготовке, он игнорирует указания на изъяны в боевой выучке (а их в приказе было немало!). А желая обосновать тезис об ухудшении выучки РККА из-за начала массовых репрессий, Дайнес приводит неутешительные признания отчета Ленинградского военного округа об итогах боевой подготовки за 1936/37 учебный год, не сравнивая их с сообщениями источников «предрепрессионного» периода...22

В последнее десятилетие начали появляться и работы, опровергающие или ставящие под сомнение тезис об ухудшении боевой выучки и боеспособности Красной Армии в результате массовых репрессий. Первопроходцем здесь стал Г.И. Герасимов, с цифрами в руках опровергший представления о понижении уровня военного образования комначсостава РККА после 1937—1938 гг. (и выявивший, в частности, что процент окончивших военные академии после чистки даже вырос)!23 В ряде наших работ24 показано, что «пред- репрессионный» уровень боевой выучки трех самых крупных советских военных округов (Киевского, Белорусского и ОКДВД) был ничуть не выше, чем после пика репрессий (в боях на Хасане и в советско-финляндской войне). К точно такому же выводу — что «истребленные кадры были так же компетентны, или, точнее сказать, малокомпетентны, как и те, кто остался на свободе», — пришли и исследовавшие уровень боевой выучки советского подводного флота до и после 1937—1938 гг. М.Э. Морозов и К.Л. Кулагин25. (Они, правда, уточняют, что вызванный репрессиями «удар по по- литико-моральному состоянию армии» «добил систему подготовки кадров, развалил боевую подготовку и дисциплину»26, но это утверждение основывается лишь на флотском материале и вообще требует, на наш взгляд, более солидной аргументации, чем та, которую приводят исследователи.)

Так или иначе, проблему выяснения степени влияния массовых репрессий 1937—1938 гг. на уровень боевой выучки Красной Армии нельзя считать решенной. Работы последнего десятилетия показали незначительность или полное отсутствие такого влияния лишь в общих чертах, не охватив (в силу ограничения задач исследователей теми или иными аспектами проблемы или из-за ограниченного объема публикаций) целого ряда аспектов. Необходимо куда более детальное исследование, которое мы и предлагаем сейчас читателю. В нем мы подробно, при помощи системы четко определенных критериев сравним уровень боевой выучки Красной Армии в период между началом массовых репрессий и началом Великой Отечественной войны (т.е. во второй половйне 1937-го — первой половине (до 22 июня) 1941 г.) с уровнем боевой выучки «предрепрессионной» РККА. При этом «предрепрессионным» периодом мы будем считать 1935, 1936 и первую половину 1937 г. (35-й был годом знаменитых Киевских маневров, которые принято оценивать как достижение довоенной Красной Армией вершины своего могущества27, а действительно массовые репрессии в РККА начались во второй половине июня — начале июля 37-го).

Что же до критериев оценки, то характеристика уровня боевой выучки армии будет складываться у нас из характеристик уровня выучки:

а) командиров и штабов и

б)  собственно войск (т.е. одиночного бойца и подразделений — отделений, взводов, рот, батарей, стрелковых батальонов и артиллерийских дивизионов).

Об уровне выучки командиров U штабов стрелковых и танковых соединений (являвшихся фактически общевойсковыми, т.е. объединявшими части нескольких родов войск), стрелковых и танковых частей и составлявших основу этих соединений и частей пехотных и танковых подразделений мы будем судить по степени их умения:

а)  принимать оптимальные решения в условиях боя и операции 30—40-х гг. — отличавшихся широким применением автобронетехники, авиации, радиосвязи и, следовательно, динамичностью, напряженностью, быстрыми изменениями обстановки, изобилующих кризисными ситуациями (иными словами, речь идет об умении применять смелый маневр, быстро и адекватно реагировать на частые изменения обстановки, проявлять инициативу — о соответствующем требованиям «войны моторов» уровне опера- тивно-тактического мышления; в дальнейшем мы будем использовать сокращенную формулировку данного критерия — оперативно-тактическое мышление);

б)  организовать взаимодействие в бою (операции) различных родов войск (далее — взаимодействие);

в)   организовать все виды обеспечения боевых действий — тыловое, инженерное, разведку (далее — обеспечение боевых действий);

г)   осуществлять непрерывное управление войсками в ходе боя (операции) — т.е. владеть командными навыками, техникой штабной работы, умело организовывать связь (далее — управление войсками).

Оценка уровня профессионализма командиров и штабов артиллерии, инженерных войск и войск связи будет складываться из оценок уровня их:

а) тактической выучки и

б)   специальной выучки (стрелково-артиллерийской и технической у артиллеристов и технической в инженерных войсках и у связистов).

Оценивая же уровень боевой выучки войск, мы будем рассматривать уровень:

— для пехотинцев — тактической (включая сюда и неразрывно связанные с действиями бойца в бою элементы инженерной), огневой и физической выучки;

— для танкистов — тактической, огневой и технической выучки;

—для артиллеристов, саперов и связистов — специальной выучки.

Поскольку наше исследование является первым опытом детального изучения степени влияния чистки 1937—1938 гг. на уровень выучки Красной Армии, мы позволим себе несколько упростить свою задачу.

Во-первых, для изучения «послерепрессионного» уровня мы воспользуемся в основном опубликованными источниками и фактическим материалом, введенным в научный оборот исследователями. Ведь с учетом того, что «пред- репрессионный» период охватывает 2,5 года, а «послере- прессионный» — целых4, итого, что с 1937 по 1941-й число соединений в Красной Армии увеличилось в 2—3 раза, «поднятие» необходимого нам архивного материала по «после- репрессионному» периоду затянет исследование на долгие годы. В то же время источников и исследований, проливающих свет на боевую выучку Красной Армии в конце 1937 — начале 1941 г., опубликовано уже немало. Образуемая ими выборка фактического материала не только освещает практически все аспекты боевой выучки армии, но и является вполне репрезентативной: опубликованные документы и сведения характеризуют самые разные части и соединения самых разных военных округов, армий и фронтов, а некоторые и Красную Армию в целом. Так, в числе опубликованных источников:

— и приказы наркома обороны, подводящие итоги боевой подготовки за тот или иной год, итоги проверок боевой подготовки частей и соединений ряда военных округов и родов войск и итоги военных конфликтов 1938—1940 гг.;28

— и материалы заседаний Военного совета при наркоме обороны в ноябре 1938 г. и других армейских совещаний на высшем уровне;29

— и приказы высшего, фронтового и армейского командования периода советско-финляндской войны (позволяющие вскрыть плюсы и минусы выучки командиров, штабов и войск);30

— и подготовленные в штабах армий и Генеральном штабе Красной Армии доклады, анализирующие уровень боевой выучки командиров, штабов и войск, участвовавших в боях у озера Хасан и в советско-финляндской войне31.

Значительный фактический материал, освещающий выучку советских войск, дравшихся на Хасане, Халхин-Голе и в финской кампании, содержат работы П.А. Аптекаря, В.О. Дайнеса, В.Г. Краснова, Б. В. Соколова и других исследователей32.

Изучение же уровня выучки «предрепрессионной» РККА мы будем основывать на архивных материалах.

Во-вторых, поскольку детальное изучение уровня боевой выучки всей «предрепрессионной» РККА также представляет собой крайне трудоемкую задачу, мы ограничимся привлечением материала потрем самым мощным группировкам этой армии — Киевскому (КВО) и Белорусскому (БВО) военным округам и приравненной к военному округу Особой Краснознаменной Дальневосточной армии. Представление обо всей «предрепрессионной» РККА этот материал даст вполне: ведь в КВО, БВО и ОКДВА дислоцировалось тогда от 43 до 47% советских стрелковых дивизий и от 50 до 60% механизированных и тяжелых танковых бригад. В то же время факт участия войск ОКДВА в пограничных конфликтах 1936 — первой половины 1937 г. позволит сделать сравнение с «послерепрессионной» Красной Армией, участвовавшей в целом ряде военных конфликтов, более показательным. Показательность сравнения увеличит и то обстоятельство, что во главе «предрепрессионных» КВО и БВО стояли соответственно И.Э. Якир и И.П. Уборевич, считающиеся, наряду с М.Н. Тухачевским, наиболее выдающимися из репрессированных военачальников, а «предрепрессионную» ОКДВА возглавлял также окружаемый ореолом видного военного деятеля В. К. Блюхер.

Правда, документы, освещающие боевую выучку «пред- репрессионных» КВО и БВО, сохранились в сравнительно ограниченном количестве. В тех фондах Российского государственного военного архива (РГВА), где должна была отложиться основная их масса — в фондах управлений КВО и БВО, — имеются лишь комплекты секретных и совершенно секретных приказов по КВО за 1935 и 1936 г., подборка приказов и директив политуправления КВО за те же годы да документы, освещающие подготовку Киевских маневров 1935 г. и ход и итоги Шепетовских маневров 1936-го. При этом приказы по КВО не отличаются пристальным вниманием к вопросам боевой подготовки и ее результатам, а фонд управления БВО документов, освещающих ход боевой подготовки и боевую выучку войск округа, не содержит вообще! Выручают, однако, фонды частей и соединений КВО и БВО, а также фонд Политуправления РККА (ПУ РККА). Имеющиеся в них:

— комплекты приказов по двум из 11 стрелковых корпусов КВО и БВО за 1937 г., по одной из 29 стрелковых дивизий за 1936-й и по одному из соответственно 72 и 90 стрелковых полков за 1935-й и 1937-й, а также

— подборки приказов, политдонесений начальников политотделов соединений и протоколов партийных или комсомольских собраний и конференций по еще примерно полутора десяткам частей и соединений за 1935, 1936 и 1937 годы, в своей совокупности образуют случайную выборку. Соответственно результаты анализа этой выборки могут быть уверенно экстраполированы на тот или иной округ в целом. Подчеркнем, что источники из этой выборки чрезвычайно информативны и весьма достоверны. Так, в приказах по частям и соединениям подводятся итоги проверок хода боевой подготовки этих частей и соединений их командованием или представителями вышестоящего штаба, а проверки эти проводились предельно тщательно и по методике, которая выдает в проверяющих знатоков боевой подготовки. А поскольку информация об итогах проверок предназначалась не для начальства, а для подчиненных, она в приказах отнюдь не «лакировалась». Направлявшиеся вышестоящим политорганам политдонесения (к сбору материала для которых привлекались командиры и другие специалисты) также содержали информацию о ходе и результатах боевой подготовки, и если и приукрашивали истинное положение дел, то ненамного. Ведь хоть политработники и несли прямую ответственность за боевую подготовку и ее результаты, их статус «надзирающих» за командным и техническим составом ставил их в позицию пусть не стороннего, но все же несколько отстраненного наблюдателя... Ну, а обсуждение проблем боевой подготовки на партийных и комсомольских собраниях и конференциях носило не только исключительно деловой, но и невероятно откровенный характер, и ценность этих источников просто не поддается описанию (то же надо сказать и о различных армейских совещаниях, протоколы отдельных из которых сохранились в фонде ПУ РККА).

Кроме того, в фонде Управления боевой подготовки РККА (УБП РККА) отложилось позволяющее прийти ко вполне определенным выводам количество актов, докладов и других материалов проверок боевой подготовки частей и соединений «предрепрессионных» КВО и БВО работниками центральных управлений РККА — боевой подготовки и Автобронетанкового (материалы этого последнего встречаются и в фонде ПУ РККА). Эти источники отличаются теми же достоинствами, что и материалы «внутриокружных» проверок (см. выше), а материалы проверок состояния войсковых соединений работниками ПУ РККА (небольшое количество которых сохранилось в фонде этого управления) — теми же достоинствами, что и политдонесения. Фонд УБП РККА обеспечивает нас и ценнейшими источниками для изучения таких показательнейших проверок боевой выучки войск «предрепрессионной» РККА, как прошедшие в 1936 г. Белорусские и Полесские маневры и большие тактические учения под Полоцком (это исключительно яркие и содержательные доклады и заметки начальника УБП РККА А.И. Седякина и подробный доклад его заместителя М.Н. Герасимова). Могут помочь и такие сохранившиеся в фонде ПУ РККА источники, как отчеты КВО об итогах боевой подготовки его войск за 1935 и 1936 гг., аналогичный отчет БВО за 1937-й и черновик отчета политуправления БВО за 1935-й. Конечно, составители таких отчетов, стремясь выставить свой округ перед Москвой в лучшем свете, старались преувеличивать свои достижения и замазывать недостатки. Но если в таком отчете все-таки упомянуто о каких-либо изъянах, то можно не сомневаться, что эти последние действительно имели место (причем скорее всего в куда ббльшем масштабе)... В общем, задача изучения боевой выучки «предрепрессионных» КВО и БВО может считаться вполне обеспеченной источниками.

Тем более это можно сказать о задаче изучения боевой выучки «предрепрессионной» ОКДВА. Фонды управлений этой армии и ее Приморской группы просто изобилуют освещающими эту выучку документами — характеризующими и объединение в целом, и почти каждое из его соединений, вышедшими из-под пера и самих дальневосточников, и московских проверяющих, представленными и отчетами для вышестоящих инстанций, и отчетами «для внутреннего пользования», и приказами, и актами проверок, и аналитическими докладами, и донесениями о боях, и протоколами партконференций, и докладами особистов... Ценным дополнением к ним служат приказы по частям и соединениям и протоколы партсобраний, сохранившиеся в фондах ряда частей и соединений ОКДВА.

Проверить правомочность распространения выводов по трем округам на всю РККА нам позволят стенограммы заседаний Военного совета при наркоме обороны (подводивших итоги учебного года в войсках и отличавшихся сочетанием казенно-оптимистических рапортов о «достижениях» — в которых, однако, тоже прорывался подчас «крик души» — со вполне деловыми выступлениями), аналитические доклады и директивы заместителя наркома обороны М.Н. Тухачевского и начальника 2-го отдела Штаба РККА (с 22 сентября 1935 г. — 2-й отдел Генерального штаба РККА, а с 9 апреля 1936 г. — УБП РККА) А.И. Седякина и посвященные вопросам боевой подготовки приказы, директивы и директивные письма наркома обороны К.Е. Ворошилова и началь-. ника Штаба РККА (с 22 сентября 1935 г. — Генеральный штаб РККА) А.И. Егорова, составлявшиеся специалистами 2-го отдела Штаба РККА/2-го отдела Генштаба РККА/УБП РККА.

Более подробная характеристика конкретных источников (или конкретных видов источников или корпуса источников, позволяющих выяснить тот или иной конкретный вопрос) будет даваться нами в процессе исследования.

И, наконец, упростим свою задачу еще в одном отношении: оставим за рамками исследования ВВС и ограничимся изучением боевой выучки сухопутных войск, а в этих последних не станем рассматривать выучку кавалерии (за исключением входивших в ее состав танковых частей): боевое значение составлявших ядро этого рода войск сабельных подразделений в условиях Европейского театра военных действий — на котором проходила Великая Отечественная война — в 30—40-е гг. было уже невелико.

Прежде чем перейти непосредственно к исследованию, уточним ряд терминологических вопросов. В отличие от многих отечественных историков мы считаем невозможным называть командный и начальствующий состав Красной Армии 30-х — начала 40-х гг. офицерами (офицерством, офицерским составом, офицерским корпусом) и потому, что «офицерским составом» он стал именоваться лишь с июля 1943 г., и потому, что название «офицер» большинству советских командиров тех лет подходило как корове седло33. С октября 1924 по сентябрь 1935 г. советское «офицерство» именовалось «начальствующим составом», а с 26 сентября 1935 г. по июль 1943-го — «командным и начальствующим» (во многих документах и устных выступлениях конца 30-х гг. продолжали употреблять старый термин «начсостав»). К командному составу при этом отнесли командиров подразделений, частей, соединений, а также лиц, занимавших как в частях, так и в учреждениях РККА должности, для исполнения обязанностей которых требовались командный стаж и соответствующая военная подготовка34. К начальствующему составу с 26 сентября 1935 г. стали относить военно-политический, военно-технический, военно-хозяйственный и административный, военно-медицинский, военно-ветери- нарный и военно-юридический состав. Мы будем именовать советское «офицерство» 30-х — начала 40-х гг. — как применительно к периоду с 26 сентября 1935 г. по июль 1943 г., так И применительно к периоду до 26 сентября 1935 г. — ком- начсоставом (командным и начальствующим составом, командирами и начальниками). Если же речь будет идти только о командном или только о начальствующем (в значении, существовавшем после 26 сентября 1935 г.) составе, мы будем использовать термины «комсостав» (командный составу командиры) и «начсостав» (начальствующий состав) соответственно. Напомним, что командиры взводов, рот и батарей (а после введения 22 сентября 1935 г. персональных воинских званий — лейтенанты и старшие лейтенанты) относились к среднему комсоставу, командиры батальонов, дивизионов и полков (а затем капитаны, майоры и полковники) ^ к старшему, а командиры соединений (а затем те, кто имел персональное звание комбрига, комдива, комкора, командарма 2-го или Г-го ранга и Маршала Советского Союза или с мая 1940-го генеральское) — к высшему.

Та категория военнослужащих, которая в дореволюционной России именовалась унтер-офицерами, а с июля 1943 г. именуется в нашей стране сержантами (сержантским составом), в 1924-м — сентябре 1935 г. называлась «младшим начальствующим составом», а с 26 сентября 1935 г. по июль 1943 г. — «младшим командным и начальствующим составом». Мы будем именовать ее (как применительно к периоду до 26 сентября 1935 г., так и применительно к периоду с

26 сентября 1935 г. по июль 1943 г.) младшим комсоставом (младшим командным составом, младшими командирами) и лишь в отдельных случаях — младшим комначсоставом: подавляющее большинство военнослужащих этой категории, оказывающихся в поле нашего зрения, занимало именно командные должности — командира отделения и помощника командира взвода.

И, наконец, напомним про обстоятельство, игнорируемое сейчас практически всеми отечественными исследователями: в конце 1939 г. слово «Рабоче-Крестьянская» из официального наименования Красной Армии исчезло, и с конца 1939-го по март 1946-го (когда было заменено на «Советская» и слово «Красная») эта армия именовалась просто Красной. Соответственно использовать для обозначения Красной Армии этого периода аббревиатуру «РККА» нельзя. (С весны 1940-го вошла в обиход аббревиатура «КА», но сфера ее употребления была весьма ограниченной, и пользоваться ею мы не будем.)

ПРИМЕЧАНИЯ

1 См.: Герасимов Г.И. Действительное влияние репрессий 1937— 1938 годов на офицерский корпус РККА // Российский исторический журнал. 1999. № 1.С. 46-49.

2 Мельтюхов М.И. Упущенный шанс Сталина. Советский Союз и борьба за Европу: 1939—1941 (документы, факты, суждения). М., 2000. С. 367.

3 Анфилов В.А. Дорога к трагедии сорок первого года. М., 1997.

4 Российский государственный военный архив (далее — РГВА). Ф. 62. Оп. 3. Д. 74. JI. 234.

5 Там же. Ф. 4. Оп. 15а. Д. 422. JI. 34 об.

6 Цит. по: Соколов Б. Михаил Тухачевский. Жизнь и смерть красного маршала. Смоленск, 1999. С. 344; РГВА. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 213. Л. 16.

7 РГВА. Ф. 62. Оп. 3. Д. 41. Л. 39.

8 Сувениров О.Ф. Трагедия РККА. 1937-1938. М., 1998.

9 Сувениров О.Ф. 1937. Трагедия Красной Армии. М., 2009.

10 См.: Гиленсен В.М. Фатальная ошибка. Роль немецкой разведки в принятии А. Гитлером решения о нападении на СССР// Военно-истори- ческий журнал. 1998. № 4. С. 30.

11 РГВА. Ф. 9. Оп. 36. Д. 1280. Л. 10, 22.

12 Там же. Ф. 62. Оп. З.Д. 81. Л. 172; Ф. 9. Оп. 36. Д. 1321. Л. 111; Ф. 4. Оп. 16. Д. 19. Л. 94.

13 Зайцов А. Шестнадцать лет «РККА» // Военная мысль в изгнании. Творчество русской военной эмиграции (Российский военный сборник. Вып. 16). М., 1999. С. 254.

"Там же. С. 254-255.

15 Мильбах B.C. Особая Краснознаменная Дальневосточная армия (Краснознаменный Дальневосточный фронт). Политические репрессии командно-начальствующего состава, 1937—1938 гг. СПб', 2007.

16 РГВА. Ф. 33879. On. 1. Д. 836. Л. 204, 207.

17 Там же. Ф. 1293. Оп. 3. Д. 8а. Л. 32 об., 33, 37 об.

18 Там же. Ф, 7. Оп. 14. Д. 3. Л. 30 об., 31.

19 См.: Войтковяк Я. Чистка среди командно-начальствующего и политического состава Особой Краснознаменной Дальневосточной армии и Дальневосточного Краснознаменного фронта. 1937—1938 гг. // Военноисторический архив. Вып. 15. М., 2000. С. 108, 111.

20 См.: Смирнов А.А. К бою — не готовы. Армия маршала Блюхера накануне 1937 года// Родина. 2000. № 9. С. 74—78; Он же. О влиянии чистки Красной Армии в 1937—1938 гг. на действия советских войск в боях у озера Хасан // Русский сборник. Исследования по истории России. Т. VI. М., 2009. С. 217—254; Он же. Мильбах B.C. Особая Краснознаменная Дальневосточная армия (Краснознаменный Дальневосточный фронт). Политические репрессии командно-начальствующего состава, 1937—1938 гг. СПб., 2007. [Рецензия] // Русский сборник. Т. VI. С. 325—340.

21 См.: Дайнес В. Бронетанковые войска Красной Армии. М., 2009. С. 64 (автор дает ссылку на: РГВА. Ф. 4. Оп. 15. Д. 8.Л. 143). Ср.: РГВА. Ф. 4. Оп. 15а. Д. 422. Л. 33-36; Д. 427. Л. 113-124).

22 См..Дайнес В. Указ. соч. С. 64, 66.

23 См.: Герасимов Г.И. Указ. соч. С. 46-^49.

24 См.: Смирнов А.А. Большие маневры // Родина. 2000. N° 4. С. 86—93; Он же. К бою — не готовы. Армия маршала Блюхера накануне 1937 года // Родина. 2000. № 9. С. 74—78; Он же. «Рассолдаченная» армия: к вопросу о сломе русской военной традиции после 1917 года // Русский сборник. Исследования по истории России XIX — XX вв. Т. 1. М., 2004. С. 228—236; Он же. Торжество показухи. Киевские и Белорусские маневры 1935—1936 годов // Родина. 2006. N° 12. С. 88—96; Он же. О влиянии чистки Красной Армии в 1937—1938 гг. на действия советских войск в боях у озера Хасан // Русски сборник. Исследования по истории России. Т. VI. М., 2009. С. 217—254; Он же. Мильбах B.C. Особая Краснознаменная Дальневосточная армия (Краснознаменный Дальневосточный фронт). Политические репрессии командно-начальствующего состава, 1937—1938 гг. СПб., 2007. [Рецензия) // Русский сборник. Т. VI. С. 325—340.

25 Морозов М.Э., Кулагин K.JI. Советский подводный флот 1922—1945 гг. О подводных лодках и подводниках. М., 2006. С. 419—420.

26 Там же. С. 423. Ср.: С. 420-422.

27 См.: Анфипов В.А. Вермахт воевал по советским разработкам? // Военно-исторический журнал. 1996. № 1.С. 30.

28 См.: Русский архив. Великая Отечественная. Т. 13 (2—1). М., 1994.

29 См.: Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. 1938, 1940 гг. Документы и материалы. М., 2006; Зимняя война 1939—1940. Кн. 2. И.В. Сталин и финская кампания (Стенограмма совещания при ЦК ВКП(б)). М., 1998. С. 117; Русский архив. Великая Отечественная. Т. 12(1). М., 1993.

30 См.: Тайны и уроки зимней войны. 1939—1940. По документам рассекреченных архивов. СПб., 2000.

31 События у озера Хасан в итоговых документах // На границе тучи ходят хмуро... (К 65-летию событий у озера Хасан). М.; Жуковский, 2005; Тайны и уроки зимней войны. 1939—1940; «Не представляли себе... всех трудностей, связанных с этой войной». Доклад наркома обороны СССР К.Е. Ворошилова об итогах советско-финляндской войны 1939—1940 гг. // Военно-исторический журнал. 1993. N° 5.

32 См.: Аптекарь П. Советско-финские войны. М., 2004; Дайнес В.О. Жуков. М., 2005; Катунцев В., Коц И. Инцидент. Подоплека хасанских событий // Родина. 1991. № 6—7; Краснов В.Г. Неизвестный Жуков. Лавры и тернии полководца. Документы. Мнения. Размышления. М., 2000; Соколов Б. Тайны финской войны. М., 2000 (в этой работе использован материал рукописи П.А. Аптекаря «Советско-финская война 1939—1940 годов»); Мельтюхов М.И. Советско-польские войны. Военно-политическое противостояние 1918—1939 гг. М., 2001.

33 См.: Смирнов А. От ненависти до зависти. Русский офицер в глазах красноармейцев 1930-х// Родина. 2008. N° 3. С. 114—118.

34 См.: Русский архив. Великая Отечественная. Т. 13 (2—1). С. 329.