24. Говорят Сталинские наркомы

Вот кто, казалось бы, должен достоверно ответить на интересующий нас вопрос. Ведь как не им работающим бок о бок со Сталиным в течение большого периода, тем более военного, не составит большого труда ответить на простой вопрос: « Что делал Сталин в первые часы и дни войны?» Историк Г.Куманев посвятил теме «Сталинские наркомы» большое количество времени и взял интервью у многих лиц, бывших в ту пору теми, кого мы привыкли называть коротким, но емким словом - нарком. Не все интервью удалось опубликовать, на то были разные причины, которые Георгий Александрович не счел нужным приводить. Итак, понятно, что высказывания определенных персоналий не попадали в русло установок ЦК КПСС и Министерства обороны. Но те, которые были опубликованы, вызвали определенный интерес не только у читающей публики, но и привлекли особое внимание историков и публицистов, специализирующихся на исследованиях о Великой Отечественной войне. Можно ли найти в этих интервью ответ по интересующей нас теме, как-никак, Сталин был председателем Совнаркома СССР, а они, в то время, являлись его подчиненными? Вот так прямо вопрос: «Был ли Сталин в Кремле 22 июня?», конечно, им не был задан и понятно почему. Разговор с ними велся в русле того, как данный человек, занимающий такой высокий правительственный пост, встретил начало Великой Отечественной войны, и какая реакция была в связи с этим. Разумеется, разговор касался и личности Сталина. Конечно, рассматривать все интервью не представляется возможным из-за большого объема информации, поэтому ограничимся некоторыми из них, которые представляют для нас наибольший интерес.

М о л о т о в

Частично мы приводили воспоминания Вячеслава Михайловича. На вопрос о том, почему он не пишет мемуаров, Молотов ответил: « Трижды обращался в ЦК с просьбой допустить меня к кремлевским архивным документам. Дважды получил отказ, на третье письмо ответа вообще не было. А без документов мемуары – это не мемуары».

В этом ответе видна определенная честность Вячеслава Михайловича. Человеческая память, каким бы не был высокоодаренным человек, все же остается не вполне надежным биоматериалом для сохранения информации. Человек может помнить определенные моменты общения с другими людьми, но чтобы, вот так, абсолютно точно сказать об определенной дате, спустя тридцать с лишним лет, это очень сложно. Поэтому Молотов и хотел подстраховаться архивными документами, где точно зафиксированы даты важнейших для него, как мемуариста, событий. А так, без документов, описание тех дней будет неопределенным по времени, что значительно снизит качество воспоминаний участника событий. В конце концов, попросил бы дать свое выступление по радио 22 июня 1941 года. Может, в этом не отказали бы? Да прокомментировал бы с позиции тех лет, глядишь, и нам бы работы было поменьше.

Но это одна сторона дела, а может быть и другая. Правду не напишешь, а врать не хочется. Можно сослаться на отсутствие документов по тому, военному периоду или привести другие оправдательные ссылки, но факт отсутствия мемуаров имеется в наличии. Остались только небольшие реплики по ряду вопросов зафиксированные Ф.Чуевым. И это все!

А нам, все же в дальнейшем, при рассмотрении интервью, которые опубликованы Г. Куманевым, нужно будет учитывать и возраст наркомов, и временной интервал. Ведь прошло более тридцати лет со дня начала войны.

К а г а н о в и ч

Г. Куманев спрашивает Л.Кагановича о том, что в «Журнале лиц, принятых Сталиным в Кремле» есть его фамилия от 22 июня 1941 года и просит вспомнить:

- «Каким Вы нашли Сталина в тот момент?

Л.Каганович: Собранным, спокойным, решительным.

Г.Куманев: Интересно, какие лично Вам он дал указания?

Л.Каганович: Очень много указаний я получил. Они показались мне весьма продуманными, деловыми и своевременными.

Г.Куманев: Вы пришли по своей инициативе или Сталин Вас вызвал?

Л.Каганович. Вызвал Сталин, он всех вызывал. Конечно, основной круг заданий мне был связан с работой железнодорожного транспорта. Эти поручения касались проблем максимального обеспечения перевозок: оперативных, снабженческих, народнохозяйственных, а также и эвакуационных».

Прервем пока интервью с Лазарем Моисеевичем. Выходит, что Сталин был в Кремле, коли давал указания лично Кагановичу и был на тот момент «собранным, спокойным и решительным». Не то, что в воспоминаниях у Жукова, «проявлял излишнюю нервозность». Это интервью Г.Куманев брал у Л.Кагановича в 1990 году, когда тому исполнилось, можете себе представить, 97 лет. Стоит ли распространяться на тему: « В каком состоянии находится память и умственная деятельность у человека в возрасте приближающимся к сотне лет?» Продолжим прерванное интервью.

Л.Каганович: Я ведь тогда был министром путей сообщения СССР. Кстати, в дарственной надписи в Вашей книге Вы меня почему-то называете наркомом?

Г.Куманев: Относительно периода войны?

Л.Каганович: Да.

Г.Куманев: Нет, министры в годы войны еще назывались наркомами, а будущие министерства – народными комиссариатами, т.е. наркоматами.

Л.Каганович: Наркоматами во время войны назывались гражданские министерства.

Г.Куманев: Нет, нет, Лазарь Моисеевич. Нарком путей сообщения – это послевоенный министр путей сообщения. Я Вам напомню, что наркоматы были переименованы в министерства в 1946 г. после первых послевоенных выборов в Верховный Совет СССР.

Л.Каганович: Да, да, вспоминаю. Возможно, возможно».

Грустные чувства вызывает это интервью. Если бы оно состоялось, хотя бы лет на тридцать раньше, тогда другое дело. А так, получается, что Каганович просто, что-то вспоминает про свою кипучую деятельность в те далекие сороковые годы, когда еще Сталин был «собранным, спокойным и решительным» и, о каком 22 июня, с ним можно говорить. Что можно требовать от памяти человека в возрасте 97 лет?

П е р е с ы п к и н

Интервью взято в 1978 году.

Г.Куманев. Каким для Вас оказался первый день войны, где Вы ее встретили?

И.Пересыпкин. «Накануне вероломного фашистского нападения на нашу страну, 19 июня 1941 г. около 10 часов вечера мне позвонил Поскребышев и сообщил, что меня приглашает к себе товарищ Сталин. По какому вопросу меня вызывают, Поскребышев, как обычно, не сказал. Такие вызовы случались довольно часто. И обычно до встречи со Сталиным было невозможно догадаться, с какой целью ты должен прибыть в Кремль. В кабинете, в котором я бывал уже не раз, Сталин находился один. Он поздоровался со мной, предложил сесть, а сам несколько минут прохаживался, о чем-то размышляя. Сталин показался мне несколько взволнованным. Подойдя потом ко мне, он остановился и сказал:

- У Вас не все благополучно, товарищ Пересыпкин, со связью и расстановкой кадров в Прибалтийских республиках. Поезжайте туда, разберитесь и наведите порядок.

После этого Сталин повернулся и направился к своему рабочему столу. Из этого я сделал предположение, что разговор, по-видимому, закончен…

Из Кремля я поехал в Наркомат связи, где со своими заместителями мы наметили ряд сотрудников, которые должны были вместе со мной отправиться в командировку. Но наша поездка задержалась. На следующий день, в пятницу 20 июня, состоялось заседание правительства, на котором был и я. Председательствовал глава СНК СССР Сталин. В ходе обсуждения одного из вопросов повестки дня для подготовки проекта решения потребовалось создать комиссию. В ее состав по предложению Сталина был включен и я. Проект решения мы должны были подготовить 21 июня. Отсюда я сделал вывод, что моя поездка в Прибалтику откладывается на два дня.

Во второй половине дня 21 июня комиссия подготовила проект решения и документ был подписан. После этого я побывал в Наркомате связи и часа через два уехал за город. Был субботний вечер, и мне пришла в голову мысль, что выезжать в Прибалтику надо в конце следующего дня, т.к. в воскресенье все там отдыхают. Когда же я приехал к себе на дачу, мне вскоре позвонил Поскребышев и сказал, чтобы я срочно по такому-то телефону связался со Сталиным. Я тут же набрал указанный номер телефона.

- Вы еще не уехали? – спросил меня Сталин.

Я попытался объяснить, что по его же поручению работал в комиссии по проекту решения… Но он меня перебил:

- Когда же Вы выезжаете?

Я вынужден был поспешно ответить:

- Сегодня вечером.

Сталин положил трубку, а я стал лихорадочно думать, как нам в названный срок выехать из Москвы».

Очередное сочинение на тему: « Как я провел день, когда на нас напала Германия». Как всегда кроссворд повышенной сложности. Такое ощущение, что здесь описаны три Сталина. Один посылает Пересыпкина в Прибалтику, другой заставляет готовить проект решения в Совнаркоме СССР, а третий, после всего этого, разговаривает с ним по телефону. Из троих самый «тупой» - третий. Зачем спрашивать об отсутствии абонента, когда с ним по телефону разговариваешь? А спросить, «почему не уехал?», значит признаться в том, что правое полушарие в голове не в ладах с левым. Вопрос в том, какой из них настоящий Сталин, первый или второй? Если первый, то сомнительно, чтобы после отдания приказа о приведении войск в полную боевую готовность 18 июня, посылать Пересыпкина в Прибалтику разбираться с кадрами и связью. Раньше это надо было делать. Если второй, то, что же он не помнит, что накануне посылал Пересыпкина в Прибалтику. К тому же, неясно, кто же пригласил Ивана Терентьевича на заседание Совнаркома? Конечно, эти вопросы лучше всего было бы задать тому, кто редактировал эти мемуары, да где ж его возьмешь теперь за давностью лет?

Но приближаемся к кульминационному моменту, началу войны. Она застала Ивана Терентьевича в пути. Он был в поезде под Оршей, когда узнал, что Германия напала на нашу Родину.

« Я размышлял, как мне поступить дальше: продолжать ли следовать в Вильнюс или возвращаться в Москву. Из кабинета начальника вокзала я позвонил в Наркомат связи своему заместителю Попову и попросил его срочно переговорить с маршалом Ворошиловым, который тогда курировал наш наркомат, и получить ответ, как мне поступить дальше».

Ну, вот туман неопределенности начинает рассеиваться. Значит, командировочка была в Литву и не задержись в Москве товарищ Пересыпкин, то 22 июня он был бы уже в зоне боевых действий с непредсказуемыми для него последствиями. Как всегда, в нужный момент возникает Климент Ефремович, который помогает «рулить» в нужном направлении. Можно с уверенностью предположить, что задание «по связи и кадрам» в Прибалтике, Пересыпкину было дано в Наркомате обороны. Но на следующий день, ему, видимо позвонил Поскребышев и пригласил на заседание Совнаркома. Как Пересыпкин мог отказаться, если Сталин был его прямой начальник, а Иван Терентьевич был одним из его наркомов. На заседании, где «председательствовал… Сталин» он получил задание «подготовить проект решения» поэтому и задержался с выездом из Москвы. « Тупой» телефонный звонок был, видимо, опять из Наркомата обороны. «Товарищ оттуда» поинтересовался, выехал ли Пересыпкин в Прибалтику или нет. Отсюда и вопрошающий тон при разговоре. Разве, мог настоящий Сталин вести телефонный разговор с Пересыпкиным в таком тоне: почему тот не уехал? Далее, война застает Пересыпкина в дороге и тут, надо полагать не до командировки, а стоит вопрос « Что делать дальше?». Он позвонил к себе в наркомат и попросил своего заместителя выяснить обстановку в Кремле у Поскребышева, по степени своей подчиненности, разумеется, объясняя причину своей поездки заданием Наркомата обороны.

Если бы Сталин был в Кремле, то зачем привлекать Ворошилова? А вот отсутствие Сталина, сразу переложило все его обязанности на заместителей, среди которых был и Климент Ефремович. Так как командировка была по заданию военных, то разобраться, с этим делом и было, видимо, предложено Ворошилову, который как раз и возглавлял Комитет по обороне при Совнаркоме СССР. Кому, как не ему решать военные дела? Поэтому Ворошилов, особенно не вдаваясь в суть дела, просто дал указание Пересыпкину, через его заместителя: « Немедленно возвратиться в Москву» и, разумеется, приступить к своим прямым обязанностям наркома. И неудивительно, как вспоминает Иван Терентьевич, что «в наркомате связи нас ожидало много чрезвычайно важных и сложных дел. Вот так я встретил первый день войны, так она началась для меня. К этому еще добавлю, что днем 24 июня я был вызван к Сталину».

Итак, подводим пока предварительный итог. О 22 июня и 23 июня, в отношении Сталина, Пересыпкин ничего не сказал, так как не мог видеть вождя, а вот 24 июня, якобы, был вызван в Кремль к нему лично. Значит, что же, можно поверить Ивану Терентьевичу и согласиться, что Сталин мог быть в Кремле и ранее? Перефразируя, не безызвестного персонажа из «Кавказской пленницы», товарища Саахова, так и хочется сказать: « Э-э, здесь торопиться не надо. Общество должно получить полноценные сведения. Если, Иван Терентьевич что-либо и подзабыл, наша задача помочь ему. Вах-вах, ведь столько лет прошло!».

Действительно, разве товарищ Пересыпкин не мог просто подзабыть некоторые, ничего незначащие для него, даты. Возраст, однако. Да и редактора издательства, совокупи с рецензентами из Института истории СССР, что не могли разве направить мысль нашего дорогого товарища не туда, куда надо. Прервем на время воспоминания Ивана Терентьевича Пересыпкина.

Давайте обратимся за помощью к товарищу А.И Микояну. Уж, он-то, все знает.

Открываем запись беседы Г.Куманева с Анастасом Ивановичем Микояном.

М и к о я н

Воспоминания Микояна, неспроста стоят в конце нашего исследования, потому что это апофеоз всего того, о чем мы рассуждали, предполагая отсутствие Сталина впервые дни войны в Кремле. Эта такая смесь фантазии, нелепостей и лжи, что порой удивляешься, неужели такой человек занимал

руководящий пост в правительстве и Политбюро? Или что, других, отличных от него, не могло быть там, в принципе? Впрочем, он вполне соответствует поговорке: « От Ильича до Ильича, без инфаркта и паралича». Итак, предлагаем к рассмотрению воспоминания «верного ленинца» Анастаса Ивановича Микояна.

« В субботу, 21 июня 1941 г., поздно вечером мы, члены Политбюро ЦК партии, собрались у Сталина на его кремлевской квартире. Обменивались мнениями по внутренним и международным вопросам. Сталин по-прежнему считал, что в ближайшее время Гитлер не начнет войну против СССР».

Ну, тупой, Сталин, что с ним поделаешь! К тому же очень упрямый, никак не переубедишь. Верит, понимаешь, какому-то Гитлеру, а своих боевых товарищей, по Политбюро, которые ему правду говорят, не хочет слушать.

« Затем в Кремль приехали нарком обороны СССР Маршал Советского Союза Тимошенко, начальник Генерального штаба Красной Армии генерал армии Жуков и начальник Оперативного управления Генштаба генерал-майор Ватутин. Они сообщили: только что получены сведения от перебежчика – немецкого фельдфебеля, что германские войска выходят в исходные районы для вторжения и утром 22 июня перейдут нашу границу»

Эта неизменная троица, так и кочует из одних мемуаров в другие и что интересно: они всегда втроем. Как персонажи из популярного кинофильма, своеобразные «Трус, Бывалый и Балбес». Что, о немецком перебежчике надо было докладывать обязательно втроем, а то, если вдруг Нарком обороны забудет, есть, кому напомнить? Кстати, «Балбеса» Анастас Иванович понизил в звании, и, наверное, по делу, потому что, редактора, как видим, не подправили.

« Сталин усомнился в правдивости информации, сказав: « А не подбросили ли перебежчика специально, чтобы спровоцировать нас?» Поскольку все мы были крайне встревожены и настаивали на необходимости принять неотложные меры, Сталин согласился «на всякий случай» дать директиву войскам, в которой указать, что 22-23июня возможно внезапное нападение немецких частей, которое может начаться с их провокационных действий, Советские войска приграничных округов должны были не поддаваться ни на какие провокации и одновременно находиться в состоянии полной боевой готовности».

Опять все обеспокоены судьбой государства, один Сталин с трудом поддается уговорам. На счет Директивы трудно сказать, что-либо определенное.

Эта фраза «не поддаваться на провокации» так бессмысленна в своей не конкретике, что невозможно представить себе, как это будет выглядеть на самом деле? Немцы что, будут хладнокровно расстреливать наших бойцов, а те еще крепче будут сжимать свои винтовки и, с еще большим презрением будут глядеть на беснующегося от безнаказанности врага?

« Мы разошлись около трех часов ночи, а уже через час меня разбудили: война! Сразу же члены Политбюро ЦК собрались в кремлевском кабинете у Сталина. Он выглядел очень подавленным, потрясенным. «Обманул –таки, подлец, Риббентроп», - несколько раз повторил Сталин».

Все время противопоставление: мы и Сталин. Мы – не верим, Сталин –верит. Мы - верим, Сталин – не верит. Мы – обеспокоены, Сталину – до лампочки. И если здесь, в этом эпизоде, следовать данной логике Микояна то, если Сталин выглядел «подавленным и потрясенным», они-то все, наверное, должны были светиться от счастья!

Кстати, если все они, вместе со Сталиным были в Кремле, как уверяет Микоян, то взяли бы и убедили Жукова не звонить на дачу Сталина, зачем начальника охраны Власика, без нужды беспокоить.

«Все ознакомились с поступившей информацией о том, что вражеские войска атаковали наши границы, бомбили Мурманск, Лиепаю, Ригу, Каунас, Минск, Смоленск, Киев, Житомир, Севастополь и многие другие города. Было решено – немедленно объявить военное положение во всех приграничных республиках и в некоторых центральных областях СССР, ввести в действие мобилизационный план (он был нами пересмотрен еще весной и предусматривал, какую продукцию должны выпускать предприятия после начала войны), объявить с 23 июня мобилизацию военнообязанных и т.д.».

Тут, очередная страшилка для наших граждан. Прямо «ковровое» бомбометание с севера на юг по всей Восточно-Европейской части Советского Союза, не хватило до кучи, только Москвы и Ленинграда. Вот бы эту информацию, да Молотову для речи по радио, глядишь, и сам бы, наверное, догадался бы позвонить в Генштаб насчет Западного округа. Ну, а по-поводу, мобилизационных планов, то про это мы и без него знали. Лучше бы, этой информацией, в свое время, поделился бы с Институтом истории СССР Академии наук СССР, а конкретнее с сектором истории СССР периода Великой Отечественной войны и доверил бы эту «тайну» советским историкам. Глядишь, и не выдумывали бы в своих научных трудах о начальном периоде войны всякие глупости.

« Все пришли выводу, что необходимо выступить по радио. Предложили это сделать Сталину. Но он сразу же наотрез отказался, сказав: « Мне нечего сказать народу. Пусть Молотов выступит». Мы все возражали против этого: народ не поймет, почему в такой ответственный исторический момент услышит обращение к народу не Сталина – руководителя партии, председателя правительства, а его заместителя. Нам важно сейчас, чтобы авторитетный голос раздался с призывом к народу – всем подняться на оборону страны. Однако наши уговоры ни к чему не привели. Сталин говорил, что не может выступить сейчас; в другой раз это сделает, а Молотов сейчас выступит. Так как Сталин упорно отказывался, то решили: пусть Молотов выступит. И он выступил в 12 часов дня».

Снова противопоставление: мы и Сталин. Снова унижение Сталина, до тупого непонимания радио, как средства массового информирования населения по конкретному вопросу. Вообще, как трудно, уверяет нас Микоян, приходилось Политбюро, чтобы уломать капризного Сталина сделать что-нибудь хорошее, например, сообщить населению, что наступил «ответственный исторический момент» – началась война. Хорошо, что Молотов покладистым оказался и выступил по радио, а то народ, мог и не узнать, что Германия на нас напала. И как Микоян не пытался красиво врать Куманеву, а все же проговорился.

« Ведь внушали народу, что войны в ближайшие месяцы не будет. Чего стоит одно сообщение ТАСС от 14 июня 1941 г., уверявшее всех, что слухи о намерении Германии совершить нападение на СССР лишены всякой почвы! Ну а если война все-таки начнется, то враг сразу же будет разбит на его территории и т.д. И вот теперь надо признать ошибочность такой позиции, признать, что уже в первые часы войны мы терпим поражение. Чтобы как-то сгладить допущенную оплошность и дать понять, что Молотов лишь «озвучил» мысли вождя, 23 июня текст правительственного обращения был опубликован в газетах рядом с большой фотографией Сталина».

Микоян, в своем рассказе, все время дистанцируется от ранее принятых решений Политбюро. Какая не была бы личная инициатива Сталина по какому-либо вопросу, тот (вопрос) всегда проходил «обряд освящения» во время обсуждения всеми членами высшего партийного органа страны и Микояном, в том числе. А строить из себя невинную девицу из состава Политбюро и совращенную Сталиным, это не красит, не только, Анастаса Ивановича, но и других подобных ему, из числа единомышленников по партии.

А насчет «озвучил мысли вождя» – это в самую точку. Помнил, наверное, под чьей редакцией и, главное, когда, готовили проект выступления по радио. Рассказ Микояна о создании Ставки я решил опустить, так как об этом было рассмотрено ранее, в достаточно большом объеме. Переходим теперь к самому моменту, ради чего собственно и рассматриваем данное интервью.

« Вечером 29 июня, у Сталина в Кремле собрались Молотов, Маленков, я и Берия. Всех интересовало положение на Западном фронте, в Белоруссии. Но подробных данных о положении на территории этой республики тогда еще не поступило. Известно было только, что связи с войсками Западного фронта нет. Сталин позвонил в Наркомат обороны маршалу Тимошенко. Однако тот ничего конкретного о положении на Западном направлении сказать не смог. Встревоженный таким ходом дела, Сталин предложил всем нам поехать в Наркомат обороны и на месте разобраться с обстановкой».

Значит, по воспоминаниям Микояна следует, что члены Политбюро во главе со Сталиным, целую неделю (!), начиная с 22 июня, интересовались положением на Западном фронте, но позвонить в Наркомат обороны догадался только один Сталин. А что же он не догадался позвонить туда в первый день и выяснить обстановку? Так связи не было, помните, уверял нас в этом, сам Жуков. А что же Сталин не позвонил на второй или третий день войны и не поинтересовался положением дел на Западном фронте? В конце концов, у него что, нервы не выдержали от интереса, и он решил позвонить в Наркомат обороны лишь на седьмой день (!) войны? Более того, никто другой, а именно он, «встревоженный таким ходом дела и предложил» товарищам по партии поехать туда. А вот такая простая мысль о поездке, почему-то, не посетила головы товарищей Сталина по Политбюро. Почему? Трудно сказать. Да им в голову, действительно, не пришла еще более «оригинальная» идея, просто взять телефонную трубку и дозвониться до Наркомата обороны. Опять просматривается противостояние: Сталин – Политбюро. Сталин – встревожен положением на Западном фронте, а члены Политбюро с Микояном – только заинтересованы. Только человек с «отмороженными мозгами» может поверить в такую чушь, что Сталин за семь дней ни разу не позвонил из Кремля военным и не захотел узнать о положении дел в одном из важнейших в стратегическом плане округе.

Здесь, явная нестыковка с Жуковым. Помните, мы рассматривали приезд Георгия Константиновича в Кремль 26 июня. Сталин, якобы, бросил на стол карту Западного фронта. Микоян-то, точно знал, что никаких карт не было, а был, видимо отчет Жукова о поездке на Юго-Западный фронт.

Но вот, наконец, все товарищи из Кремля вместе со Сталиным приехали в Наркомат обороны.

« В кабинете наркома были Тимошенко, Жуков и Ватутин. Сталин держался спокойно, спрашивал, где командование фронта, какая имеется с ним связь. Жуков докладывал, что связь потеряна и за весь день восстановить ее не удалось. Потом Сталин другие вопросы задавал: почему допустили прорыв немцев, какие меры приняты к налаживанию связи и т.д. Жуков ответил, какие меры приняты, сказал, что послали людей, но сколько времени потребуется для восстановления связи, никто не знает. Очевидно, только в этот момент Сталин по-настоящему понял всю серьезность просчетов в оценке возможности, времени и последствий нападения Германии и ее союзников. И все же около получаса поговорили довольно спокойно».

Хочется возразить дорогому Анастасу Ивановичу, этому «верному ленинцу» из Политбюро. У вас концы с концами не сходятся. Сам же утверждаешь, знали, что « связи с войсками Западного фронта нет», а Жуков уверяет, и как следует из его объяснения, связь, как минимум вчера была, но «за весь день восстановить ее не удалось». Сталин сразу понял игру заговорщиков из числа военных, и их явный саботаж вывел его из себя. Он не позволил водить себя за нос, как Молотова!

«… Сталин взорвался: что за Генеральный штаб, что за начальник Генштаба, который так растерялся, что не имеет связи с войсками, никого не представляет и никем не командует. Раз нет связи, Генштаб бессилен руководить. Жуков, конечно, не меньше Сталина переживал за состояние дел, и такой окрик Сталина был для него оскорбительным. И этот мужественный человек не выдержал, разрыдался, как баба, и быстро вышел в другую комнату. Молотов пошел за ним. Мы все были в удрученном состоянии. Минут через 5-10 Молотов привел внешне спокойного, но все еще с влажными глазами Жукова».

Вспоминается, «Из записных книжек» Ильфа и Петрова: « В комнату, путаясь в соплях, вошел мальчик».

Смотрите, как Микоян выгораживает Жукова, рисуя того в розовых тонах. Опять мы наблюдаем противостояние, теперь уже Сталин – Жуков. Сталин – взорвался, а Жуков – просто растерялся. Сталин – груб, незаслуженно оскорбил «мужественного человека», а Жуков – сентиментален, разрыдался, правда, как баба, но хорошему человеку это дозволительно. Правда, представить эту картину – плачущий Жуков, крайне сложно. Однако Анастас Иванович старается, – ну как не по радеть родному человечку!

Вообще, у антисталинистов, а Микояна, как следует из его воспоминаний, вполне можно отнести к этой категории лиц, своеобразное понятие человеческих качеств. У них всегда то, что принято считать положительным качеством, оценивается со знаком минус и наоборот: отрицательные качества, почему-то, приобретают положительную окраску. Вот и в нашем случае. Что мужественного увидел Микоян в действиях начальника Генштаба Жукова? Отсутствие должностного усердия и должностной подлог, это что ли, считать мужеством? Это в этом варианте воспоминаний при описании произошедшего инцидента в Наркомате, Жуков еще выглядит паинькой. В другом варианте, Жуков, очень грубо разговаривал со Сталиным и вел себя крайне вызывающе. Тем не менее, для Микояна Жуков будет всегда мужественным. Это Сталину отказано во всем.

Продолжим рассмотрение. Чем же закончилось эта поездка в Наркомат обороны? По Микояну следует, что «главное тогда было – восстановить связь». Да вот незадача. Каждый ее, видимо, понимал по-своему. По Микояну – послали на фронт курьеров с большими звездами на погонах, вот и будет связь. Разумеется, если им на плечо еще повесить катушку с полевым проводом. Тогда уж точно будет! Но так ли понимал связь, товарищ Сталин. Что ему следовало сделать, согласно логике развития событий? Думаю, что 100% читателей согласятся со мной. Сталину надо было срочно вызвать к себе на прием наркома связи И.Т.Пересыпкина!

И мы снова возвращаемся к воспоминаниям Ивана Терентьевича Пересыпкина, которые прервали на том, что он вернулся из несостоявшейся командировки к себе в наркомат связи и был вызван 24 июня (?) днем (!) на прием к Сталину.

« Необычность вызова(?) заключалась в том, что чаще всего мне приходилось являться в Кремль в вечернее время или поздно ночью. Сталин подробно расспросил меня о состоянии связи с фронтами, республиканскими и областными центрами, поинтересовался относительно нужд Наркомата связи».

Тут вот какое дело. Во время беседы со Сталиным Пересыпкин рассказал ему, что твориться в эфире: « На многих частотах лилась страшная антисоветчина, звучали фашистские бравурные марши, слышались крики «Зиг, Хайль!» и «Хайль, Гитлер!». Гитлеровские радиостанции на русском языке выливали на нашу страну, на советских людей потоки злобной и гнусной клеветы. Враг хвастливо сообщал, что Красная Армия разбита и через несколько дней германские войска будут в Москве».

Разумеется, Сталин не мог отнестись к этому равнодушно и заставил подготовить документ. Обратите внимание на оперативность, с которой работал Сталин. Взял в руки подготовленный Пересыпкиным проект документа, «просмотрел и написал резолюцию: «Согласен». Потом сказал, чтобы я отправился к Чадаеву (управляющий делами Совнаркома СССР), и пусть тот выпускает закон». Следовательно, в этот же день и было выпущено Постановление Совнаркома СССР от 25 июня 1941 года «О сдаче населением радиоприемников и передающих устройств». Значит, уточняем, что 25 июня Сталин был в Кремле и вел беседу с наркомом связи Пересыпкиным и тот, разумеется, дал ему подробный отчет «о состоянии связи с фронтами».

Действительно, в этот раз «Журнал посещений кабинета Сталина» не соврал. Пересыпкин был у Сталина, правда ночью –1.10 – 1.40, т.е., практически 25 июня. Что и соответствует Постановлению СНК. А редактора Политиздата и Воениздата все пытаются заполнить пробел в днях, чтобы создать видимость работы вождя. Взяли и перетянули дату посещения на 24 июня.

В нашем случае, логика неумолимо подталкивает нас к выбору ответа на вопрос о Сталине, что не мог тот находиться в Кремле ранее 25 июня. В противном случае, это был бы не Сталин, а кто-то другой.

Вот до какого безобразия доведены наши архивы, и какой подлой оказалась партноменклатура хрущевско-брежневско-горбачевского разлива, что невозможно верить документам, которые они представляют для открытой печати. А можно ли, абсолютно точно быть уверенным, что дата указанного выше Постановления соответствует действительности?

Но продолжим воспоминания Микояна. Проходит четыре дня и у Сталина проявляется, видимо, рецидив старой болезни – «ничего не помню», диагноз которой поставили ему советские историки еще во времена Хрущева. Микоян же, уверяет нас, что Сталин интересовался положением дел, но связи не было с Западным фронтом. И вот «под этим соусом» он вместе с товарищами, и Микояном включительно, поехал в Наркомат обороны.

Сталин же знал, что связь есть. А вот то, что побудило его ехать в Наркомат обороны, было известие о взятии немцами Минска. Но, что его особенно обеспокоило, так это не «отсутствие связи», как нас пытается уверить в этом Микоян, а то, что это было сообщение иностранного радио (?), а не сведения от наших военных из Наркомата обороны. Следовательно, Тимошенко и Жуков намеренно скрывают информацию от руководства страны о ситуации на Западном фронте. Вот с целью разобраться с военными, и поехал Сталин 29 июня в Наркомат обороны, но Микоян сглаживает остроту момента. Согласитесь, что сокрытие информации – это уже есть должностное преступление, а вот отсутствие связи, можно представить и как объективные обстоятельства: дескать, всякое бывает, идет война, и как субъективные: наркомат связи, дескать, «не чешется». То-то, хитрый Анастас Иванович, на связь «стрелки перевел», но это для нас, читателей его мемуаров. Сталину-то, лапшу на уши трудно повесить.

Поведение военных, сразу показало Сталину, что без полного контроля над Наркоматом обороны, точнее сказать над высшим военным генералитетом, удачи на фронтах не видать. Поэтому, Сталин и не стал втягиваться в дальнейшие разборки с военными в Наркомате, а сразу вернулся к себе в Кремль. И кого он вызывал к себе, в тот момент, мы не сможем узнать, так как отсутствуют те, злополучные страницы «Журнала» за 29 и 30 июня 1941 года. Зато, Микояну удобно стало врать. Кто ж его опровергнет? Есть предположение, что Сталин уехал на дачу. Да, но в «Журнале» отобразили бы, что «посетителей не было». Или что, Сталину перестали приносить документы? Неужели всех оповещали, что Сталин на дачу уехал?

Дальнейшие события, развивались в такой последовательности: образование ГКО, с абсолютной полнотой власти, в том числе, и это, главное, над военными и последующий приказ об аресте руководства Западного фронта.

Микоян, не был бы антисталинистом, если- бы, не попытался исказить события путем передергивания фактов. Вот и в интервью Г.Куманеву он утверждает, что Сталин после посещения Наркомата обороны, вдруг без видимых на то причин, взял да и «уехал к себе на «ближнюю» дачу в Кунцево, и всякая связь с ним полностью оборвалась». Тут любого читателя оторопь возьмет. Абсолютно не просматривается мотивация поведения Сталина. На удивление, Микоян не привел ни одного довода, хоть как-то оправдывающего его внезапный отъезд к себе на дачу. Неужели, решение восстановить связь с Западным округом, так повлияло на Сталина, что он потерял всякий интерес к Наркомату обороны? Микоян много чего пишет, но, то, что связь со Сталиным «полностью оборвалась» после его отъезда на дачу, представляет для нас определенный интерес.

За примером обратимся к школе. В начальных классах учеников обучают логически мыслить. Берутся кубики, на которых написаны отдельные слова и детям дается задание из этих слов составить предложение. Каждому слову соответствует свой кубик. После выполнению задания кубики обычно рассыпают, чтобы вновь использовать для новой задачи.

Так вот, у нас примерно аналогичная задача. Анастас Иванович из «кубиков» составил предложение, но его нельзя предать гласности по ряду причин. Тогда Анастас Иванович расставил эти же кубики, но в такой последовательности, что за счет потери смысла в тексте стало возможным его публикация. Наша задача: попытаться расположить «кубики» в первоначальном виде, чтобы восстановить утраченный смысл.

По Микояну, следует, что Сталин в ночь на 22 июня в Кремле. Здесь расхождение с Жуковым, который уверяет, что Сталин в это время был у себя на даче. Дело в том, что хрущевцы и принявшие у них эстафету лжи, последующие творцы истории, никак не могут найти для Сталина удобное, с их точки зрения, место пребывания вождя в роковой для страны день, 22 июня. Поэтому и происходят различные нестыковки по времени, месту и действию. Это, правда, бывает только одна, а ложь, как всегда, многолика и многогранна.

Последующие дни, по описанию Микояна проходили так: « На второй день войны для руководства военными действиями решили образовать Ставку Главного Командования. В обсуждении этого вопроса Сталин принял живое участие. Договорились, что председателем Ставки станет нарком обороны маршал Тимошенко… Вечером собрались у Сталина. Были тревожные сведения. С некоторыми военными округами не было никакой связи. На Украине же дела щли пока неплохо, там хорошо воевал Конев. Мы разошлись поздно ночью. Немного поспали утром, потом каждый стал проверять свои дела, звонить друг другу, в Генштаб, каждый по своей линии: как идет мобилизация, как промышленность переходит на военный лад, как с горючим, снаряжением, с транспортом и т.д. Так начались наши тяжелые военные будни»

Как «разошлись поздно ночью» 23 июня, так стой поры Анастас Иванович и «потерял» боевого друга, Иосифа Виссарионовича.

« Помню, как на третий или четвертый день войны утром мне позвонил Молотов и пригласил на какое-то важное хозяйственное совещание. В его кабинете собралось более 30 человек: наркомы, их заместители, партийные работники».

А почему же в это время отсутствует Председатель Совнаркома СССР И.В.Сталин, в чьем прямом подчинении находились сидящие здесь наркомы? К тому же, как уверят Микоян, совещание было «важное». Что же Сталина-то не пригласили?

« Последующие четыре дня (25 – 28 июня) прошли в большой и напряженной работе. Достаточно сказать, что тогда мы рассмотрели и утвердили десятки решений по самым неотложным и очень важным военным и военно-хозяйственным вопросам… Помимо напряженной работы в эти дни в Политбюро ЦК, Совнаркоме и Наркомате внешней торговли, с 28 июня мне пришлось начать переговоры с прибывшей в Москву английской экономической миссией».

Опять о Сталине, в эти дни, ни слова. Наверное, «растворился» в «напряженной работе»? Если бы, было что сказать о нем в эти дни, непременно измазали бы черной краской своего товарища по партии или бросили бы, на худой конец, хотя бы, камень в его огород. Кстати, как английские «товарищи» из военной делегации рвались на встречу с Анастасом Ивановичем, мы уже говорили ранее. Желание, видимо, было обоюдное.

И вот только, 29 июня, Сталин «попал» в поле зрения Микояна. После злополучного разговора с военными в Наркомате обороны, Анастас Иванович, почему-то, отправляет Сталина на дачу с полной потерей с ним всякой связи. Пусть «покапризничает» в одиночестве, а мы без него «станем проверять свои дела, звонить друг другу» и решать важные задачи по народно-хозяйственному плану. Далее, следует версия о создании Государственного Комитета Обороны (ГКО).

Что здесь представляется сомнительным? И суток не прошло, как «оборванная с ним связь», была восстановлена. В данный момент Сталина уже нельзя было отправлять далеко в неизвестность, чтобы, как говориться, «дать» ему возможность «залечь на дно», так как произошедшие исторические события неизбежно вытолкнули бы его, как поплавок, на поверхность реальной жизни. Прибывшую из Англии 27 июня военно-экономическую миссию нельзя же выбросить за рамки исторического процесса, так как в протоколах ведения переговоров отражен Сталин, с которым вел консультации нарком иностранных дел Молотов. Сам же Микоян признается, что участвует в данных переговорах, правда, как всегда лукавит, почему-то, ограничивая деятельность данной миссии, только экономическими вопросами. Но возвращаемся к теме создания ГКО. По версии Микояна, инициатором этого мероприятия был Л.П.Берия, но разгребая горы лжи Анастаса Ивановича, можно ли с этим согласиться? Разумеется, во время своей незапланированной «болезни» Сталин был ограничен в получении информации и скорее всего связь с «внешним» миром поддерживал через Лаврентия Павловича. Из посещения Наркомата обороны 29 июня, Сталину стало ясно, что военные, внаглую подмяли всех под себя, отказываясь предоставлять какую-либо информацию о событиях на Западном фронте. Отговорка «об утери связи», эта сказочка не для Сталина и Берии, а для читателей его мемуаров. Недаром, как говорят очевидцы, Берия на встрече в Наркомате с военными, во время острой стычки с военными, перешел на грузинский язык в разговоре со Сталиным. Видимо, предостерег! Вообще, слухи о всевластии Сталина, сильно преувеличены. Да было много властных полномочий, но это было связано и с большой ответственностью. А так, чтобы, кулаком по столу, нет! Если бы, это было – заметили бы. Политбюро был орган коллегиальный. Надо было еще убедить товарищей. Не помню точно, чьи сведения, но при решении о расстреле Павлова он и Берия были против. Чем кончилось – всем известно. Павлова и компанию – расстреляли. Даже в наркомате обороны военные вели себя нагло. А если бы он не стал бы Председателем Совнаркома? Могли бы и в шею вытолкать из наркомата. Поэтому и поехал туда с Берией. С ним безопаснее.

Но, вернемся к воспоминаниям Микояна. Зачем он притянул к созданию ГКО Берию?

После Наркомата Обороны, как уверяет читателей Микоян «связь со Сталиным была утеряна». Она была утеряна не только для Анастаса Ивановича, но и для Николая Алексеевича Вознесенского, бывшего в тот момент заместителем Сталина по Совнаркому. Читаем дальше.

« На следующий день (30 июня – В.М.), около четырех часов, у меня в кабинете был Вознесенский(?). Вдруг звонят от Молотова и просят нас зайти к нему. Идем. У Молотова уже были Маленков, Ворошилов и Берия. Мы их застали за беседой».

И здесь происходит, якобы, «ответственный исторический момент», создание Государственного Комитета Обороны, которому решили «отдать всю полноту власти в стране». Осталось только его «освятить», путем наделения Сталина должностью председателя. Молотов знакомит их с документом. И тут происходит инцидент, инициатором которого, якобы, становится Вознесенский.

« Пусть Вячеслав Михайлович скажет, почему нас с Вами, Анастас Иванович, нет в проекте состава Комитета, - перебил Молотова Вознесенский, обращаясь ко мне и рассматривая этот документ.

- Каков же состав предлагается? – спрашиваю.

- Как уже договорились, товарищ Сталин – председатель, затем я – его заместитель и члены Комитета: Маленков, Ворошилов и Берия, - отвечает Молотов.

- А почему же нет в этом списке нас с Николаем Алексеевичем? – задаю новый вопрос Молотову.

- Но кто же тогда останется в правительстве? Нельзя же почти всех членов Бюро Совнаркома вводить в этот Комитет, - было сказано в ответ.

После некоторых споров Молотов предложил ехать к Сталину, чтобы с ним решить все вопросы. Мы считали, что в одном имени Сталина настолько большая сила в сознании, чувствах и вере народа, что это облегчит нам мобилизацию и руководство всеми военными действиями».

Давайте зададимся вопросом: « Почему в первоначальный состав ГКО не были включены Микоян и Вознесенский?» Судя, по воспоминаниям, Микоян был раздосадован не меньше Вознесенского, узнав, что их не включили в состав вновь образовавшегося органа государственной власти. Это читателям Анастас Иванович «вешает лапшу на уши», принижая функции ГКО, говоря что, Комитет сосредоточит в своих руках только контроль со стороны правительства, Верховного Совета и ЦК партии, а о военных, как всегда, ни слова, вроде и нет никакой войны. Хотя со слов Молотова было ясно, что ГКО сосредотачивает всю полноту власти в стране в своих руках под руководством Сталина. Микоян-то, вместе с Вознесенским сразу понял, что им было отказано в доверии, вот в чем вопрос. Значит, было за что? Может за активное сотрудничество со Ставкой Тимошенко? И как же им, с Вознесенским быть? Ведь они лишаются возможности получения оперативной информации, которая будет стекаться в ГКО. Обратите, внимание, с какой настойчивостью они добивались своего включения и добились его, хотя только на правах уполномоченных. И лишь в феврале 1942 года Микоян и Вознесенский будут включены полноправными членами в состав ГКО.

Микоян, как всегда, верен себе, так как проводит очередное противопоставление. На этот раз, на удивление, противопоставляя Сталину – Берия. Во-первых, надо исключить всякие предпосылки личной инициативы Сталина в создании ГКО, пусть лучше это будет исходить от Берия. Во – вторых, подозрение в их неискренности, т.е. лишение их доверия от товарищей по партии, пусть тоже будет исходить от Лаврентия Павловича. Ему по статусу положено всех подозревать. Молотов, думается, обеспокоился заявлением посла Криппса об установлении контактов миссии персонально с Микояном, и поделился своей тревогой со Сталиным и Берия. И в – третьих, надо же найти «повод», чтобы поехать к Сталину на дачу и «уговорить» его вернуться в Кремль. Сам же пишет: « Охрана, видя среди нас Берию, сразу же открывает ворота, и мы подъезжаем к дому…».

Приходится переставлять «кубики» Микояна, чтобы события приняли правильные очертания.

Ведь не просто же так, говорил Хрущев с трибуны съезда, об отсутствии Сталина в Кремле впервые дни войны. Вот Микоян и пытается «поправить» своего «Первого секретаря ЦК КПСС», перенося время «уединения» Сталина, на более поздние дни. Речь сейчас пойдет уже не о днях, как таковых, а о самой поездке. Как бы там ни было, а в реальной ситуации, при отсутствии Сталина, должны ли были члены Политбюро и правительства поехать к нему на дачу, чтобы навестить его и справиться о состоянии здоровья? Разумеется, были должны, вот они и поехали.

Предположительно, поездка была утром 24 июня, потому что мы уже зафиксировали появление Сталина в Кремле. Какое было первое впечатление от встречи с вождем?

«Застали его в малой столовой сидящим в кресле. Увидев нас, буквально окаменел. Голова ушла в плечи, в расширенных глазах явный испуг. (Сталин, конечно, решил, что мы пришли его арестовывать). Он вопросительно смотрит на нас и глухо выдавливает из себя: « Зачем пришли?» Заданный им вопрос был весьма странным. Ведь, по сути дела, он сам должен был нас созвать».

Вообще, эту буйную фантазию, видимо все же, ошибочно приписали Анастасу Ивановичу. Уж, он-то, должен был знать и помнить, что за его долгую жизнь, находясь в руководстве партии, он не только ни разу не участвовал в арестах простых секретарей райкомов партии, но а, чтобы поднять руку на своего брата, по Политбюро - такая идиотская мысль, вряд ли могла придти ему в голову.

Ну, а если и пришли бы, предположим, с целью ареста Сталина, ведь по версии «Микояна», тот «Сталин в кресле» решил же, что его пришли арестовывать, то какое же должно было быть обвинение и в чем, конкретно оно должно было выражаться? Поэтому, стоит ли удивляться, читая, что Сталин «вопросительно смотрит» на прибывших товарищей, ему ведь тоже не ясно: «За что?» Может, за то, что оскорбил в Наркомате обороны «мужественного» Жукова и после этого молчком уехал к себе на дачу? А скорее всего, за то, что «всякая связь с ним оборвалась». А ведь по законам военного времени, это действие могло быть приравнено к диверсии.

К тому же кресло, в котором, сидел «Сталин», что-то плохо вписывается в интерьер столовой. Из жизни кремлевских богов, что ли, – обедать, сидя в кресле? Лучше всего, для этой залы подходят стулья или широкие лавки.

Теперь, внешний вид вождя. Каким должен был выглядеть человек, перенесший сильное отравление или болезнь? По всей видимости что, все жаждали увидеть жизнерадостного кавказца с кинжалом на поясе и пляшущего в ритме горского танца. Это, только Никита Сергеевич, в вышитой рубашке, мог радовать членов Политбюро своим «гопаком». И если человек после болезни еще слаб и требует отдыха, лучше всего ему, конечно, находиться в состоянии полусидя или полулежа.

У наших мемуаристов всегда происходит что-то, необъяснимое: только вчера в Наркомате, «Сталин взорвался», т.е. если мягко сказать, был в ярости. Спустя всего сутки, от прежнего Сталина не осталось и следа: «голова ушла в плечи, в расширенных глазах явный испуг». Видимо, поэтому так долго прятали историю болезни Сталина, что там мог быть записан диагноз этого странного «заболевания» вождя. А если серьезно, то и без помощи врачей, пообщавшись с членами правительства и Политбюро, прибывшими к нему на дачу, Сталин, видимо понял, что его промедление с возвращением в Кремль грозит гибелью не только Красной Армии, но и всего Советского Союза.

Поэтому, по возвращению в Кремль, после « болезни», пришлось сразу решать многие накопившиеся вопросы: и по международным отношениям, по-поводу Англии; и по реорганизация Московкого военного округа, путем замены командного состава; и по установлению связи с Западным округом, привлекая к решению этой задачи наркома связи; и создание ГКО, с привлечением к руководству грамотных специалистов и т.д. и т.п. А то, что мемуары участников данных событий часто искажены, а архивные документы либо сфальсифицированы, либо просто уничтожены, лишний раз говорит о том, что в этом деле не все чисто. Честному человеку нечего бояться. А вот подлецу и негодяю во власти, всегда хочется скрыть свои делишки, чтобы не предстать перед судом Истории.

Как бы микояны не переставляли «кубики» фактов, логика происходящих исторических событий все равно выстроит их в ряд закономерной последовательности. Как бы хрущевцы и их последователи, не закатывали правду о войне асфальтом лжи и клеветы, все равно она, как росток, вечно живой природы, пробьется к свету, преодолевая, казалась бы непреодолимые препятствия. Более того, с каждым днем она будет набирать силу, укрепляясь и развиваясь. А затем, думается, все же наступит такое время, когда вся ложь, как шелуха, отлетит прочь, и мы увидим то, настоящее подлинное «зерно правды», что было десятилетиями скрыто от нас, и по достоинству оценим тот подвиг, который совершил по истине, великий человек, имя которому – Сталин.

Тысячу раз, оказался, он прав, говоря, что «на его могилу нанесут кучу мусора». Но не менее правым, оказался он и в оценке действия «ветра истории», утверждая, что тот «безжалостно развеет эту кучу»!

Пономаренко

При написании данной работы о месте Сталина впервые дни войны, я, как мне думалось, уже поставил точку, в мемуарных исследованиях, но, видимо, в этом вопросе этого делать, еще рано. Предлагаю к рассмотрению материал о видном политическом деятеле Компартии Белоруссии П.К.Пономаренко.

Несомненно, определенный интерес представляют его воспоминания, с которыми у Пантелеймона Кондратьевича получилась целая история. Я, вначале, сомневался использовать их в данной работе, так они затрагивают вопрос о начальном периоде войны в Западном военном округе. Все это, так или иначе, связано с Д.Г.Павловым и его окружением, поэтому данная тема предполагалась рассматриваться самостоятельно. Но пришлось обратиться к ней сейчас, так как в воспоминаниях П,К.Пономаренко есть факты, мимо которых нельзя пройти мимо. Они, эти факта, как бы, по сути «обрушивают» всю мою версию об отсутствии Сталина в Кремле впервые дни войны. Тем более, с ними надо ознакомиться и широкой читательской аудитории. Но, для начала вновь вернемся к «Воспоминаниям» Г.К.Жукова – куда ж мы без них, родных? Надеюсь, что читатели не забыли, что после обеда, 22 июня, Сталин «послал» его помогать командующему КОВО Кирпоносу, осуществлять твердое руководство. Более того, проявил, прямо таки отеческую заботу: предварительно позвонил в Киев Хрущеву и попросил встретить Георгия Константиновича. К тому же Хрущев, вместе с Жуковым поехал в штаб Юго-Западного фронта в качестве члена Военного совета фронта, как будто, других дел как у него, как первого секретаря ЦК КП(б)У в Киеве и не было, а в штабе фронта, в свою очередь, не было человека исполняющего эти обязанности. Там был членом Военного совета фронта корпусной комиссар Н.Н.Вашугин, с которым очень скоро, по приезду «сладкой парочки» Жуков – Хрущев, произойдет трагедия: очень странное «самоубийство» Николая Николаевича. Но эти события будут рассмотрены в другой работе, а сейчас давайте зададимся вот каким вопросом. А как повел бы себя впервые дни войны первый секретарь компартии Белоруссии соседней с Украиной республики? И мы, таким образом, выходим на П.К. Пономаренко. Он выполнял такие же функции, как и Хрущев, тем более интересно будет провести между ними параллели. По логике преподносимых нам фактов о деятельности Сталина в первые, даже не дни, а часы, он, как видите, нашел время позаботиться о Жукове, которого, якобы командировал на Украину. Следовательно, теперь Сталин и в отношении Западного направления, тоже должен проявить отеческую заботу, т.е. эти схемы с представителями «Ставки» должны быть логически увязаны. Смотрите сами: на Украину вылетает Жуков и Сталин «заботливо» звонит Хрущеву, то же самое, должно происходить и в Белоруссии. Итак, слово предоставляется Пантелеймону Кондратьевичу Пономаренко.

«22 июня 1941 г. в 4 часа 30мин. утра у меня на квартире раздался телефонный звонок. Командую­щий Западным особым военным округом генерал армии Д. Г. Павлов сообщил, что германская армия в 4.00 открыла военные действия против наших войск. По всей линии границы и особенно у Бреста и Гродно идут бои. Вражеские самолеты бомбят крупные города и важней­шие стратегические объекты западной части страны. Ко­мандующий попросил незамедлительно прибыть в Воен­ный совет округа. Я тотчас же позвонил дежурному по ЦК и, примерно рассчитав время, предложил к 5.30 собрать в ЦК партийных и советских руководителей республики, включая наркомов, а также секретарей Минского обкома партии и председателя горсовета. В 5.00 на Военном совете генерал - армии Д.Г.Павлов и начальник штаба округа генерал-майор В.Е.Климовских сообщили об обстановке, как она рисовалась в тот момент. Павлов проинформировал об указании сверху – ввести в действие необходимые силы, с тем, чтобы разбить и выбросить с нашей территории вторгнувшегося врага, но государственную границу не переходить, т.к., возможно, что это не война, а крупная провокация противника. Это заблуждение, как известно, нам дорого обошлось.

В 5.30 началось первое заседание бюро ЦК КП(б) Белоруссии с участием руководящего актива. Я сообщил присутствующим, что сегодня на рассвете фашистская Германия напала на Советский Союз. На всем протяжении границы идут тяжелые бои с рвущимся на нашу территорию фашистскими ордами. Начавшаяся война с опытным, коварным и жестоким врагом выдвигает перед партийными организациями, всем населением Белоруссии новые, чрезвычайно сложные задачи, при решении которых нельзя терять ни одной минуты. Сделав обзор неотложных военно – мобилизационных мероприятий, которые требуется срочно осуществить, я предложил пока всем разойтись, каждому подумать в своей сфере первоочередные действия и затем в 9 часов утра вновь собраться, чтобы принять решения по конкретным задачам…».

Собственно говоря, ничего неординарного, в описываемых событиях не произошло. До всех, кому надо было позвонить – дозвонились, и все ответственные советские и партийные работники собрались на Военном совете. Вопрос только где? Как где? – удивится читатель, разумеется, там, где и должен был находится Первый секретарь Компартии Белоруссии. По всей видимости, в столице республики – городе Минске, если не отсутствовал по уважительным причинам. Да, но где, в таком случае, должен был находиться командующий Западным военным округом Д.Г. Павлов? Листаем «Воспоминания и размышления» Жукова и находим нужную страницу.

« В конце мая Генеральный штаб дал указание командующим приграничными округами срочно приступить к подготовке командных пунктов, а в середине июня приказывалось вывести на них фронтовые управления: Северо-Западный фронт – в район Паневежиса; Западный – в район Обуз – Лесны; Юго - Западный – в Тарнополь. Одесский округ в качестве армейского управления – в Тирасполь. В эти районы полевые управления фронтов и армии должны были выйти с 21 по 25 июня».

Как следует из прочитанного, штаб Западного военного округа в преддверии войны, должен был убыть в предписываемый район, некий населенный пункт – Обыз -Лесны. То, что здесь немного напутано, понятно, по определению. Полной ясности, в данных мемуарах, как раз и не надо. На командные пункты все же, убывают штабы округов, а не фронтов. Ведь только с началом военных действий они, т.е. штабы, обретают статус фронтовых. Но не это главное, в рассматриваемой нами теме. Были ли перемещены штабы приграничных с Германией округов на командные пункты, которые были указаны Генштабом? Штаб Киевского особого военного округа с командующим Кирпоносом и начальником штаба Пуркаевым, переместился из Киева в Тарнополь, и это отражено в мемуарах, даже у самого Жукова; он туда прибыл лично. Штаб Прибалтийского округа с командующим Кузнецовым и начальником штаба Кленовым, тоже переместился из Риги в район Паневежиса. А вот переместился ли штаб Западного округа в этот самый Обыз-Лесны, вопрос? Мы не рассматриваем целесообразность перемещения штабов на полевые КП, и так ясно, что это было сделано не просто так, а с преступным умыслом. Кстати, почему Жуков или те люди, которые готовили «Воспоминания», для Прибалтийского и Киевского округов указали месторасположение полевых штабов, привязывая их к крупным населенным пунктам, как, Паневежис и Тарнопль, а для Западного округа ограничились именно этим названием скромного населенного пункта, как Обыз-Лесны? Для уточнения, этот населенный пункт находится в 25 км юго-западнее Барановичей в сторону границы. Если посмотреть на карту, то до границы, по прямой будет около 100 км, а с Брестского направления по железной дороге около 150 км. Это направление удара 2-й танковой группы Гудериана. Уже на второй день войны, полевой штаб Западного фронта или его подобие, если он там находился (?), должен был уносить оттуда ноги, так как 25 июня сами Барановичи будут целиком захвачены немцами. Может из-за остроты вопроса относительно событий произошедших на Западном фронте и не дали привязку полевого штаба к Барановичам, чтобы не бросалось в глаза, тот факт, что полевой штаб подбрасывался, фактически, под гусеницы танков Гудериана. Тогда возникает вопрос, а не умышленно ли саботировал Павлов приказ о перемещении к Барановичам, заранее зная, как будут развиваться события и чем кончится там дело? Смотрите, что получается. Никто из высшего военного руководства округа не покинул Минск до 22 июня, хотя было директивное указание. Сам Павлов и его заместитель Болдин, а также начальник штаба Климовских – все остались в Минске. Во время допросов Павлова после его ареста 4-го июля, из материалов по этому делу в открытой печати, во всяком случае, автору неизвестно, чтобы следователи ставили Павлову в вину, его, якобы, не перемещение штаба на полевой КП в район Барановичей. Тогда возникает дополнительный вопрос: « А верно ли указал Жуков в мемуарах, что именно все округа должны были переместить свои штабы на полевые КП?» Может, Жуков, как всегда по обыкновению врет. Ведь тогда получается, что штабы Северо-Западного и Юго-Западного фронта убывшие на свои полевые КП сразу попадали под удар немцев, а для Павлова было сделано особое исключение, так как был «своим». А в «Воспоминаниях» задним числом приписали трудно находимый на карте населенный пункт Обыз-Лесны, чтобы не выделять Западный округ вместе с Павловым, не привлекая к нему особого внимания. Итак, понятно, что это болевая точка при обсуждении событий на Западном направлении начального периода войны. Кстати, не безынтересно отметить такой факт, что на картах и в хрущевской 6-ти томной «Истории Великой Отечественной войны» и в брежневской 12-ти томной «Истории второй мировой войны» флажками отмечены штабы фронтов: Северо-Западного – именно в Паневежисе; Юго - Западного – именно в Тарнополе, а вот Западного – не в районе Барановичей (где находится Обыз - Лесны), как нас уверял товарищ Жуков, а в самом Минске. Какая-то не стыковка по фактам, но почему?

Приведу небольшой отрывок из допроса Павлова. На вопрос следователя: «Расскажите, как дальше развивались события на фронте?» Павлов ответил: «Штабом фронта 23 июня была получена телеграмма Болдина, адресованная одновременно и в 10 армию, о том, что 6-й мехкорпус имеет только одну четверть заправки горючего. Учитывая необходимость в горючем, ОСГ (Отдел снабжения горючим) еще в первый день боя отправил в Барановичи для 3-го мехкорпуса все наличие горючего в округе, т.е. 300 тонн. Остальное горючее для округа по плану генштаба находилось в Майкопе. Дальше Барановичи горючее продвинуться не смогло из-за беспрерывной порчи авиацией противника железнодорожного полотна и станций…

Одновременно, в целях сохранения барановичского направления 17-му механизированному корпусу (без материальной части) было приказано обеспечить со стороны Обуз-Лесны узел Барановичи, что очень добросовестно выполнено 17-м корпусом даже в условиях, когда он был полностью окружен».

Как видите, упоминая и Барановичи и Обыз-Лесны, Павлов никак не привязал к ним, по утверждению Жукова, свой полевой штаб фронта, в районе которого действовали части и 3-го и 17-го мехкорпусов. Более того, из его рассказа довольно ясно читается, что всеми действиями он руководил из штаба находящегося в Минске. И как же это все понимать, уважаемый Георгий Константинович? Понятно, что после смерти Сталина вся история Великой Отечественной войны была перекроена в соответствии с желаниями заговорщиков высшего военного звена, чтобы «замазать» те нелицеприятные места в трагических событиях, к которым они имели самое прямое отношение, разумеется, в негативном плане. Отсюда и «растут ноги» по фальсификации «дела Павлова». Если бы он был кристально чистым в отношении всего того, что ему инкриминировалось, то стоило ли прятать его судебное дело под замок?

Но вернемся к нашему Пантелеймону Кондратьевичу Пономаренко, которого мы оставили 22 июня в Минске, после утреннего совещания с командным составом Западного фронта. Здесь начинается самое интересное.

«Около 7 часов утра позвонил Сталин. Поздоровавшись, он спросил об обстановке и о том, что предпринимает ЦК Компартии Белоруссии в связи с началом войны. После моего сообщения Сталин сказал:

«Сведения, которые мы получаем из штаба округа, теперь уже фронта, крайне недостаточны. Обстановку штаб знает плохо.

Что касается намеченных вами мер, они, в общем правильны. Вы получите в ближайшее время на этот счет указания ЦК и правительства. Ваша задача заключается в том, чтобы решительно и в кратчайшие сроки перестроить всю работу на военный лад. Необхо­димо, чтобы парторганизация и весь народ Белоруссии осознали, что над нашей страной нависла смертельная опасность, и необходимо все силы трудящихся, все мате­риальные ресурсы мобилизовать для беспощадной борь­бы с врагом. Необходимо, не жалея сил, задерживать противника на каждом рубеже, чтобы дать возможность Советскому государству развернуть свои силы для разгро­ма врага. Требуйте, чтобы все действовали смело, решительно и инициативно, не ожидая на всё указаний свыше. Вы лично переносите свою работу в Военный совет фронта. Оттуда руководите и направляйте работу по линии ЦК и правительства Белоруссии. В середине дня я еще позвоню Вам, подготовьте к этому времени более подробную ин­формацию о положении на фронте…».

Это что же выходит? Удивительным образом Пантелеймон Кондратьевич в 7 утра 22 июня 1941 года беседует по телефону со Сталиным и таким образом Пономаренко, фактически опровергает все приведенные автором выше доводы о, якобы, отсутствии Сталина в Кремле впервые дни войны. Так, приперли, значит, автора фактами к «стенке», что выходит надо сдавать свои позиции? Но не будем торопиться делать поспешные выводы. Дело в том, что сталкиваясь с работами «советских» историков всегда надо ставить перед собой вопрос: «Насколько можно доверять опубликованному материалу?» Надо понимать, что они, историки той поры (а нынешние?), были люди «подневольные», хотя некоторые действовали и по убеждению, и поэтому, что приказывало начальство написать и опубликовать, то и делали. Выше, мы уже рассматривали сомнительные, с точки зрения автора, документы и материалы, почему бы не рассмотреть и этот, представленный в сборнике Г.А.Куманева «Рядом со Сталиным». Поэтому, давайте-ка мы внимательно присмотримся к данному тексту. То, что такой разговор мог состояться и состоялся: нет сомнений. Вопрос о времени – когда? На все сто процентов – только не 22 июня, тем более в 7 утра. Вообще, все эти публикации под бдительным оком института Истории СССР вызывают у меня, иной раз снисходительную усмешку, не более того. Посудите, сами. Иногда получается, что в публикации «автор» правой рукой пишет, а левой – зачеркивает. Это происходит в результате всевозможного рода проверок, перепроверок и запретов по представляемой рукописи воспоминаний. В результате, для достижения определенного результата происходит подгонка определенного текста, который по смыслу не всегда стыкуется с ранее напечатанным. Вот и в нашем случае, что мы видим при прочтении текста? Состоялось важное утреннее совещание, где сам же Пономаренко предложил «пока всем разойтись, каждому продумать в своей сфере первоочередные действия и затем в 9 часов утра вновь собраться, чтобы принять решения по конкретным задачам». Если это не перевод с немецкого, то ясно и понятно, что принятие решений состоится после второго заседания, которое намечено на 9 утра сего дня, а не 21 июня или 23 июня, к примеру. Таким образом, получается, что Сталин обладает определенным даром провидения, потому что сообщает Пантелеймону Кондратьевичу еще в 7 утра, «что же касается намеченных вами мер, они в общем правильны. Вы получите в ближайшее время на этот счет указания ЦК и правительства».

Действительно, если таким даром обладать, то никакие Гитлеры не страшны, поэтому, видимо, мы и выиграли войну. О наличии таких «талантов» у Сталина я, лично, даже и не предполагал. А чуть ранее, в разговоре Сталин сказал, тоже из той же оперы: « сведения, которые мы получаем из штаба округа, теперь уже фронта, крайне недостаточны. Обстановку штаб знает плохо».

О каких сведениях из штаба округа могла идти речь в телефонном разговоре Сталина в 7 утра, когда сам командующий Павлов в показаниях следователю о событиях 22 июня говорит: « Примерно в 7 часов прислал радиограмму Голубев (командующий 10А – В.М.), что на всем фронте идет оружейно-пулеметная перестрелка и все попытки противника углубиться на нашу территорию им отбиты».

Это надо понимать так, что в 7 утра в штабе фронта были получены данные о событиях на границе с одного участка, а еще предстоит получить и обработать данные с других, дать им оценку и лишь после этого отправить в Наркомат обороны и Генштаб. Оттуда они, сведения, еще неизвестно, в каком виде, поступят к Сталину. Довольно длинная цепочка передачи сообщений, но дело-то, не в сообщениях, а о времени их получения. Как видите, и эти слова Сталина – трудно отнести не только к 7 утра, но и вообще к 22 июня. Скорее всего, одна часть приведенного разговора могла состояться до выступления Сталина по радио 3 июля, где он сформулировал первоочередные задачи на начальный период войны, видимо основываясь и на полученной от Пономаренко информации. А то, в данном случае получается, что Сталин, бежит «впереди паровоза». Еще не ясно, во что выльются начавшиеся приграничные сражения с немцами, а он уже толкует с Пономаренко о том, « что над нашей страной нависла смертельная опасность». Это в своей знаменитой июльской речи Сталин высказал все то, что сейчас пересказывает, якобы, сам Пономаренко: «… что требуется для того, чтобы ликвидировать опасность, нависшую над нашей Родиной, и какие меры нужно принять для того, чтобы разгромить врага?» или «… необходимо, чтобы наши люди, советские люди поняли всю глубину опасности, которая угрожает нашей стране…». Сталин, как всегда точен в изложении своих мыслей и невозможно удержаться от желания, чтобы не прокомментировать его. Обратите внимание на фразу: «…чтобы наши люди, советские люди поняли…». Людей-то в стране много, но не все советские, а именно их выделяет и к ним обратился их вождь, в те трудные и трагические дни. Сравните нынешнее обращение – «дорогие россияне» и почувствуйте разницу.

Теперь что касается другой части разговора, о работе штаба Западного фронта. Судя по всему, Сталин был не доволен полученными сведениями от военных и просит через Пономаренко, как члена Военного совета фронта прояснить обстановку о положении на Западном фронте. Это можно отнести по времени на 26 июня и чуть далее. Скорее всего, это было после того, как Пересыпкин организовал дополнительный (или самостоятельный) канал связи Сталина с Белоруссией.

(Сталин, видимо, все же узнал о падении Минска от Пономаренко, а не из какого-то сообщения иностранного радио. Но на запрос в Наркомате Обороны, с подтверждением этого факта, ему, надо полагать ответили, что все там, у Павлова, дескать, нормально. Вот поэтому Сталин и поехал разбираться к военным. Не всем же Сталин обязан докладывать о наличии у себя дублирующей связи со штабами фронтов)

Не лучше обстояло дело и на Юго - Западном фронте. Штаб прибыл в Тарнополь, на командный пункт около 7 утра 22 июня, так что не о каких утренних сообщениях в Наркомат обороны и Генштаб не могло быть и речи. Такие вот дела. А у них, академических историков, Сталин проявляет поистине фантастические действия, с утречка раззванивается по штабам округов.

«В 11.30 я приехал в ЦК, т.к. наступило время, когда, как было условленно, должен был позвонить по высокочастотной связи Сталин … Раздался зво­нок. У телефона был Сталин. Он сразу спросил: «Что Вы можете сказать о военной обстановке? Что делает и как себя чувствует товарищ Павлов?

Я рассказал ему коротко о тяжелой обстановке, как она рисовалась по данным штаба фронта и сообщениям секретарей обкомов и райкомов партии, о наших попыт­ках восстановить связь и результатах этого…».

Опять двадцать пять. Пономаренко рассказал Сталину о той обстановке, которая сложилась на данный момент, пусть и в короткой форме, но по данным штаба фронта. «Как она рисовалась», означает, что были получены с мест дислокации войск определенные данные. Они были обработаны, проанализированы и на карту была нанесена обстановка. Как член Военного совета Западного фронта Пантелеймон Кондратьевич был с нею, надо полагать, ознакомлен. Когда же он успел это сделать, да и все вместе со штабом, к 11.30, якобы, первого дня войны? Это полная чушь. А когда же Пономаренко успел еще получить сообщения от секретарей обкомов и райкомов партии, по своей партийной линии, тем более, сам же говорит о том, что связь пришлось восстанавливать?

«На вопрос о генерале Павлове я ответил, что, несмотря на свои положительные качества: военный опыт, большую энергию,
безусловную честность, под давлением тяжелой обстановки, особенно из-за утери связи со штабами фронтовых войск, он потерял возможность правильно оценивать обстановку и руководить сражающимися частями, проявляет некоторую растерянность. Командующий загружен до отказа и, пытается решать сотни вопросов и дел, которыми могли бы заниматься его заместители, работники штаба фронта, не сосредотачивается на главных проблемах руководства…».

Все, что здесь изложено, однотипно с предыдущим. С одной стороны приведены доводы Пономаренко, которые он излагает Сталину о Павлове, как о командующем, «который загружен до отказа, пытается решать сотни вопросов и дел». Опять вопрос: « Когда все это Павлов успел сделать до обеда?». С другой стороны, происходит «обеление» Павлова и в текст воспоминаний делают вставку, чтобы подогнать под Жуковские мемуары. Помните, с какой целью «Сталин» отправил Жукова на фронт? Помочь растерявшимся командующим. Вот один из них и представлен перед нами. Читаем о Павлове: «потерял возможность правильно оценивать обстановку… проявляет некоторую растерянность».

Но, убеждают нас те, кто корректировал воспоминания Пономаренко, что, дескать, примите во внимание его, Павлова «положительные качества: военный опыт, большую энергию, безусловную честность». И такого человека, по приказу Сталина, взяли и расстреляли. Обычно, как правило, добавляется, что «без суда и следствия». Но так Жуков практиковал, а к нему, как всегда, претензий не имеется – время говорят, однако, было суровое. Понятно, что Сталин и Жуков, видимо, жили в разные времена.

Тут вот еще, какая тонкость. Нас же Жуков уверил, что образована Ставка, во главе с маршалом Тимошенко, которая будет решать все военные вопросы. А академик Яковлев, в свое время даже представил документ, который подтверждает подлинность сказанного Жуковым. Из документа явствует, что Сталин, по недосмотру или по каким иным причинам, но во главе Ставки утвердил именно Тимошенко, а себе там выделил «почетное место» рядового члена, чтобы, видимо, «избегать ответственности» за принятие решений. Так вот, почему-то получается, что в самых первых числах начала войны, Пантелеймон Кондратьевич обращается со всякого рода просьбами военного характера, не к Тимошенко, как к главному военному, на тот момент, а к Сталину – рядовому члену Ставки. Почему?

Наверное, потому, что Сталин на данный момент уже стал председателем ГКО и взял Ставку под свой контроль. А это, какое время? Не забыли?

«Я хотел бы просить Вас товарищ Сталин», — заявил я, — прислать, в штаб фронту одного из авторитетных Маршалов Советского Союза, который, не будучи поглощен разрешением многочисленных текущих оперативных вопросов» изучал бы внимательно обстановку, продумывал бы неотложные мероприятия и подсказывая их командующему» Сталин ответил: «Я уже думал об этом, и сегодня же к вам выезжает маршал Борис Михайлович Шапошников. Имейте в виду: это опытнейший военный специалист, пользующийся полным доверием ЦК. Будьте к нему поближе и прислушайтесь к его советам».

В тот же день, 22 июня, маршал Шапошников, прибыл в Минск…».

Это, те же самые блины, с той же самой сковородки. Состыковать информацию, изложенную в мемуарах Георгия Константиновича, с тем, что, якобы, вспоминает Пономаренко. По версии института Истории СССР, раз Хрущев встретил Жукова в Киеве, по просьбе Сталина, то надо, чтобы, якобы, Сталин проявил заботу и о Шапошникове, но только, через Пономаренко, чтобы не «выпячивать» заинтересованность встречи Жукова с Хрущевым. Поэтому, «Сталин» и идет на встречу «пожеланиям» Пономаренко: «…я уже думал об этом». Еще раз напоминаю, чтобы не забыли: время половина двенадцатого дня 22 июня, еще Молотов не выступал по радио, а «Сталин» только и обеспокоен нашими военными, откомандированными в западные округа. Так и просится, в качестве комментария, эпизод из к/ф « Место встречи изменить нельзя»: «…шлю тебе с ним, Анюта, живой привет, будь с ним ласкова, за добрые слова его одень, обуй и накорми – вечно твой друг». В нашем случае, можно было добавить, товарищ Сталин.

Пономаренко в беседе с Куманевым вспоминает еще один разговор со Сталиным от 23 июня 1941 года.

« В середине дня я позвонил Сталину и после краткой информации сообщил ему о нашем решении (ЦК КП(б)Б принял решение об эвакуации – В.М.). Он удивился и спросил: Вы думаете, это надо делать? Не рано ли?»

Я ответил: «Обстановка сложилась такая, что в половине западных областей республики (в Брестской, Белостокской, Пинской, Барановичской) широкая эвакуация уже невозможна. Боюсь, что опоздание с этим для Минска и восточных областей станет непоправимым».

Подумав, Сталин сказал: «Хорошо, приступайте к эвакуации…»

Получается, что и 23 июня Сталин находился на своем рабочем месте и, как видите, вел телефонные переговоры с Пантелеймоном Кондратьевичем. Впрочем, по «Журналу посещений…» Сталина в этот момент не было в Кремле. Может Пономаренко звонил ему на дачу?

Обратимся к работе доктора исторических наук Э.Иоффе «Эвакуация» размещенной на сайте www.minsk-old- k-2998new.com/mins. Текст приводится в сокращении. Используется только материал перекликающийся с нашей темой.

«До сих пор в официальных изданиях проведение эвакуации в начальный период Великой Отечественной войны подается только как подвиг…

Так ли все было на самом деле? Вот мнение авторитетного белорусского исследователя, кандидата исторических наук, большого знатока архивных источников, лауреата Государственной премии Беларуси Г.Д.Кнатько:

«П.К.Пономаренко пишет в воспоминаниях, что 23 июня 1941 г . ЦК КП(б)Б пришел к выводу о необходимости начала частичной эвакуации и что, позвонив Сталину, он получил разрешение начать ее. Сопоставление мемуарных источников показывает, что власти 23 июня принимали все меры, чтобы не допустить паники, даже до использования силы вооруженных отрядов для борьбы с паникерами. Рабочие не имели права покидать предприятия, разговоры об эвакуации карались. Если допустить наличие решения об эвакуации, так оно было тайным, народ о нем не знал. Официально эвакуационная комиссия была создана 25 июня (Примерно совпадает по датам: 25-го июня создана комиссия, а на следующий день, т.е. 26-го июня, до обеда Пономаренко мог звонить в Кремль. По «Журналу посещений…» в кабинете Сталина в этот день было оживление – В.М.) когда руководство республики было в Могилеве, куда оно выехало вечером 24 июня после того, как целый день противник бомбил Минск».

В статье И.Ю.Воронковой “Минск 22—28 июня 1941 года” есть такие строки:

«...Что касается населения Минска в целом, вопрос о его эвакуации 23 июня не поднимался. В этот день автотранспортом из города выехали в основном лишь семьи командного состава ЗапОВО. Семьи руководства Белоруссии были направлены сначала на дачи ЦК и СНК, ставшие своеобразным сборным пунктом, а затем вывезены на восток. ...Тем не менее, обстановка ухудшалась с каждым часом…»

Начать в таких условиях (речь идет о 25 июня 1941 г . — Э.И.) массовую эвакуацию из Минска предприятий, учреждений, населения было уже невозможно. Подвижные пути Минского железнодорожного узла оказались разрушенными, часть подвижного состава была уничтожена. В перерывах между бомбежками отряды из рабочих, служащих и студентов пытались восстанавливать железнодорожное полотно и взлетную полосу аэродрома. Гигантские усилия предпринимались железнодорожниками, чтобы сформировать хоть какие-нибудь составы из разномастных вагонов, стоявших на запасных путях...

Авторитетный белорусский историк, профессор З.В.Шибеко отмечает:
«Наступление немцев вызвало развал советской администрации. Пинск коммунисты оставили, когда немцы находились на расстоянии более чем за 100 км . ЦК КП(б)Б на четвертый день войны был в Могилеве. Часть ответственных работников БССР уже в конце июня оказались с семьями на легковых автомашинах в Москве, но их сразу отправили назад. Функцию управления взяли на себя органы НКВД. Но с Западной Белоруссии сотрудники безопасности почти ничего не вывезли и даже не успели там провести мобилизацию призывников...(О чем мы говорили ранее в 5 главе – В.М.) Политические узники в 32 тюрьмах БССР расстреливались. Крупные промышленные предприятия, сельскохозяйственная техника, животные, зерно — все ценное эвакуировалось или уничтожалось. Почти целиком были сожжены Витебск и Полоцк. А после войны все списывалось на немцев...».

Анализируя процесс эвакуации населения и материальных ресурсов из БССР в 1941 году, польский историк белорусского происхождения Юрий Туронак приходит к такому выводу:

«...Только 29 июня, то есть назавтра после того, как немцы заняли Минск, Совет Народных Комиссаров СССР и ЦК Всесоюзной Коммунистической партии большевиков направили в партийные и государственные органы прифронтовой полосы директиву, в которой очерчивались основные задачи эвакуации. Еще позже — 3 июля — эти задачи представил народу Сталин в своей речи по радио».

После того, как Пономаренко со своими соратниками уже 24 июня 1941 года оказался в Могилеве, он опасался гнева Сталина, который мог бы обвинить его в трусости. К большой радости Пантелеймона Кондратьевича, Сталин простил своего выдвиженца. А тот решил обелить себя».

Думается, что зная о том, что Сталина нет в Кремле впервые дни войны, П.К. Пономаренко и рванул, безбоязненно, в Могилев. А затем события в Белоруссии поставили перед фактом, что одного – Сталина, что другого – Пономаренко. Надо было искать выход из создавшейся ситуации, а не заниматься разборками. К тому же у Сталина их оказалось – не меряно. Выводы историка Юрия Туронака перекликаются с тем, о чем мы уже говорили, анализируя, якобы, телефонные переговоры Пономаренко со Сталиным от 22 июня 1941 года.

Тут, как видите, получается, что с самим Пономаренко возникают вопросы, а мы хотим от него получить точные сведения о Сталине. Все же представляется маловероятным данные беседы Пантелеймона Кондратьевича с Иосифом Виссарионовичем, к тому же, и к этим записям бесед П.К.Пономаренко с историком Г.А.Куманевым, надо относиться более сдержанно. Это ведь не стенограммы разговоров Сталина и Пономаренко, а вольный пересказ последнего, к тому же, как видите, заредактированный. Более того, все это издано после смерти Пантелеймона Кондратьевича, а покойники, как известно – не возражают. Ведь с его мемуарами, еще при жизни, тоже вышла целая история. Вот как об этом рассказывает сам Георгий Александрович Куманев.

«Мое личное знакомство с П.К. Пономаренко состо­ялось в ЦДСА 15 апреля 1965 г. на Международной научной конференции посвященной 20-летию Победы в Великой Отечественной войне, на которой он выступил на второй день её работы с интересным сообщением «Некоторые вопросы организации руководства партизан­ским движением».

Потом были встречи еще на нескольких конференци­ях и совещаниях в 1966, 1970 гг. 11 мая 1972 года мне удалось «сагитировать» П. К. Пономаренко и генерала армии А. В. Горбатова побывать в гостях у коллектива нашего Института истории СССР АН СССР на торжественном заседании, посвященном 27-й годовщине По­беды Советского Союза над фашистским блоком. И все же основные творческие контакты между нами ограничивались тогда телефонной связью.

Однако наши встречи стали особенно частыми, а от­ношения весьма теплыми и доверительными в последу­ющие годы. В 1974 году Пантелеймон Кондратьевич обратил­ся в институт с просьбой помочь в переработке рукописи его мемуаров о войне. Дело в том, что именно в это время бдительный «серый кардинал» М. А. Суслов провел в ЦК КПСС решение, согласно которому воспоминания политических деятелей страны отныне должны издаваться исключительно в Политиздате, а военных - в Воениздате.

Находившаяся в издательстве «Наука» рукопись ме­муаров П. К. Пономаренко оказалась под угрозой ис­ключения из издательского плана. Чтобы спасти поло­жение, дирекция издательства предложила автору переработать текст воспоминаний в научно-исследова­тельский труд. В свою очередь руководство нашего ин­ститута, поручило коллективу возглавляемого мною сек­тора истории СССР периода Великой Отечественной войны оказать необходимую помощь автору в этом деле.

Мы с интересом откликнулись на указанную просьбу. Вскоре состоялась встреча сотрудников сектора с П. К. Пономаренко с его выступлением на нашем засе­дании, рукопись воспоминаний была обсуждена, отрецензирована, прошла первичное редактирование.

Но основная работа была еще впереди. Пантелеймон Кондратьевич трудился не покладая рук. В течение мно­гих месяцев примерно два раза в неделю я ездил к нему на дачу во Внуково, где мы вдвоем (а иногда втроем с издательским редактором В. М Черемных) просматрива­ли и нередко в горших спорах обсуждали переработан­ные автором разделы, главы, а позднее — корректуру.

По ходу наших дискуссий или во время перерывов П. JC. Пономаренко аргументировал те или иные автор­ские положения, комментировал затронутые сюжеты, рас­сказывал любопытные эпизоды, охотно отвечал на наши вопросы.

Как следует из выше упомянутого, Пантелеймон Кондратьевич решил написать мемуары о своей жизнедеятельности, разумеется, осветив события и на посту Первого секретаря Компартии Белоруссии. Не оставил он без внимания, судя по всему, и события начального периода войны. И что из всего этого получилось? Его мемуары, как видно, не попадали в официальную «струю». В Хрущевский период, о чем я говорил ранее в своих главах, официальная точка зрения на место Сталина в начальный период войны была такая: Сталин был в «прострации» и его не было в Кремле. Затем при Брежневе Сталин вновь был возвращен в Кремль, чтобы было на кого «повесить» все то, что «открылось» нового о Великой Отечественной войне в военной исторической науке. А «открылись», разумеется, частично, некоторые безобразия, которым нужно было дать оценку, а она однозначно была негативной. Кто виноват? Естественно Сталин. Но если одни деятели его убирают из Кремля, другие возвращают в Кремль, то, где же был Сталин на самом деле?

Обратите внимание на то, как пришедшие к власти хрущевцы и их приспешники обеспокоились теми обстоятельствами, что мемуары видных политических деятелей страны, особенно тех, кто работал бок о бок, со Сталиным, могут выпасть из-под их контроля, если будут издаваться в разных издательствах. Поэтому было решено ограничить их возможность быть изданными без должной проверки по официальной линии, будь то партийный деятель или крупный военачальник. Опасались, что излагаемые в мемуарах события не состыкуются с официальной точкой зрения.

А тут, не к месту, подвернулся П.К.Пономаренко со своими воспоминаниями, которые, тут и нечего гадать, портили всю «красочную» картину, которые нарисовали военные историки той поры. Поэтому перед этими воспоминаниям и был дан красный свет. Но, стараниями друзей и сочувствующих, как видите, решили выкрутиться, издав их в другом ракурсе.

«Работа над книгой П. Н. Пономаренко «Всенародная борьба в тылу немецко-фашистских захватчиков 1941-1944» объёмов более 40 п. л. продолжалась не­сколько лет. Последний вариант доработанной и отредак­тированной рукописи неоднократно рецензировался в научных учреждение партийных инстанциях, посылал­ся на апробацию в Белоруссию, на Украину, Северный Кавказ. Отзывы приходили весьма положительные, хотя и содержали ряд конструктивных рекомендаций и заме­чаний, связанных с некоторыми неточностями и пробе­лами. Все принципиальные предложения Пантелеймон Кондратьевич стремился, учесть, и необходимые исправ­ления быстро вносились в текст. По его просьбе, которую он счел необходимым даже согласовать с секретарем ЦК КПСС М. В. Зимяниным, мною было написано не­большое предисловие к книге. В июле 1981 г. рукопись была сдана в набор, и к концу года поступила первая корректура. Казалось, еще два-три месяца и долгождан­ный труд, наконец, выйдет в свет».

Пономаренко затянули «играть на чужом поле». Научно- исследовательский труд – это согласитесь, все же не мемуарная литература. Поэтому, в его работе, тем более посмертном издании, ничего личного, от воспоминаний Пономаренко, практически не осталось. Сухой, казенный язык официоза о партизанском движении на оккупированной территории, слегка разбавленный героическими эпизодами участников партизанских отрядов. Особенно умиляет фраза о «конструктивных рекомендациях». Что под этим подразумевала военная историческая наука, трудно сказать? Понятно, что готовился «научно-исследовательский труд». Но, как мы знаем, по примеру спортсменов, на чужом поле очень трудно одерживать победы, тем более, если ты новичок в данных соревнованиях.

«…Неожиданно производственный процесс резко застопорился. Два давних, мягко говоря, недоброжела­теля П. К. Пономаренко: известный руководитель парти­занского движения на Украине дважды Герой Советско­го Союза А.Ф.Федоров и бывший заместитель по диверсиям начальника Украинского штаба партизанского движения И.Г. Старинов – предприняли очередную, но на этот раз довольно продуманную акцию. В высокие партийные и государственные инстанции из Киева за подписью А.Ф.Федорова было направлено небольшое письмо (и серия его копий), в котором говорилось, что он (А.Ф.Федоров) ознакомился с рукописью книги П.К.Пономаренко и «дал ей добро». Но через некоторое время как истинный патриот своей Родины он задумался: а не явится ли это произведение после опубликования прекрасным пособием для всех диверсантов и террористов в их борьбе против Советского государства. А поэтому не лучше ли издать книгу П.К.Пономаренко ограниченным тиражом «для служебного пользования» или вообще под грифом «Секретно?».

В данном случае, надуманность принятого решения очевидна, а эти люди просто выполняли задание партии. Если в отношении И.Г. Старинова, сказать что-то определенное сложно, т.к. Илья Григорьевич тоже пострадал при написании собственных мемуаров: цензура нещадно вырезала «правду» о войне из его рукописи. Кроме того, ему «зажали» звание генерала, которое Старинов вполне заслужил своими ратными делами. Что же касается А.Ф.Федорова, то этот партийный деятель был довольно высокого ранга и вполне мог колебаться в соответствии с заданной линией партии.

«Почему Федоров и Старинов так ведут себя, чем вызвано их такое отношение к Вам?» - интересуюсь у Пантелеймона Кондратьевича.

Федоров, как и Хрущев, не мог пережить моего назначения начальником Центрального штаба партизанского движения. Я как-нибудь расскажу Вам, как все это произошло. Что касается Старинова, то причина его та­кого отношения ко мне тоже уходит в военную пору. В начале осени 1942 года ему удалось подписать у Вороши­лова, назначенного 9 сентября Главкомом партизанского движения, распоряжение о массовом изготовлении новых типов мин для подрыва вражеских эшелонов. Главным агитатором этих мин был Старинов. Вскоре после снабжения ими партизанских отрядов в Центральный штаб партизанского движения стали приходить тревожные сообщения: мины не взрываются. Только позднее была выявлена причина такого казуса: мины, которые активно пропагандировал Старинов, были рассчитаны на более тяжеловесные паровозы, какие имелись у нас, но никак не на немецкие. Потом партизаны с этим делом разобра­лись и приспособили «стариковские мины» к подрыву поездов противника, но большие издержки были налицо. Старинов получил взыскание, хотя заслуживал более стро­гого наказания…».

Дело, думается не в личностях, нашли бы других исполнителей воли руководителей высшего партийного звена. Цель – скомпрометировать Пономаренко и не дать хода его правдивым мемуарам, а Федоров и Старинов инструмент, как «фомка» для грабителя. К тому же высокие чины всегда стремятся сохранить видимость объективного судейства.

« Между тем письмо «истинного патриота» встревожи­ло адресатов и достигло своей цели: «сверху» была спуще­на директива – издать работу Пономаренко тиражом не более 2 500 экземпляров под грифом «Для служебного пользования». В таком виде, спустя полтора года, она, наконец, увидела свет и 9 марта 1983 года мне представи­лась возможность вручить её автору. Пантелеймон Кондратьевич был безмерно рад. На моем экземпляре книги он написал: «Дорогому Г. А. Куманеву на память о работе над книгой и с благодарностью за вложенный в неё труд. Пономаренко. 9.3.85. Внуково».

Создали видимость демократии и свободы слова, а по сути, ограничили доступ к изданной публикации. Есть узкий круг лиц, кому предоставлена возможность прочитать книгу под грифом «Для служебного пользования», а остальные пусть утрутся. А, ведь, надо учитывать, кем по должности, в свое время, был Пономаренко! Правил республикой Беларусь, которая имела самостоятельный статус в Организации Объединенных Наций. Это его Сталин ввел в 1952 году в расширенный состав Президиума ЦК партии. Поэтому, в верхах, издания его мемуаров и боялись: много, чего мог, порассказать.

Но, все же наша общая радость омрачалась тем, что об этой книге ввиду ограничительного грифа нельзя было даже упоминать в исследованиях, библиографических описаниях, не говоря уже об откликах в средствах массовой информации. Словом, налицо парадокс: книга издана, а её вроде бы и нет.

Спустя какое-то время ответственный редактор кни­ги академик А.М. Самсонов и я получили вызов к секре­тарю ЦК КПСС М. В. Зимянину. Он поручил нам обес­печить подготовку для открытой печати сокращенного

варианта издания П. К. Пономаренко и добавил при этом, что освещение всех «партизанских изобретений», тактических методов и других специальных вопросов из произведения Пономаренко следует изъять. В процессе новой работы было сокращено около 5 п. л. Открытый вариант книги был опубликован в 1986 году — через два года после кончины ее автора . . .»

Вот это, по - нашему, по - партийному. Могли бы и на могилку принести книгу, о выходе которой мечтал усопший. Кстати, не надо обольщаться тем обстоятельством, когда говорят, что, дескать, автор не дожил до «светлого дня» и не увидел своего детища. Бывает, что лучше бы он этого не видел. Согласитесь, что теперь, после смерти автора, кто же будет согласовывать издаваемую книгу, которая еще не вышла из издательства. Вот теперь-то, после смерти автора, как раз и наступает разгульное время: можно делать с еще не изданной книгой, что хочешь, практически, за руку никто не схватит. И теперь безбоязненно в нее можно внести всевозможные редакторские правки или изъять те или иные главы, которое было бы немыслимо сделать при живом авторе.

У кого есть сомнения, на этот счет, отсылаю к изданной после смерти Александра Ивановича Покрышкина его книге « Познать себя в бою» изданной в 1986 году. В раннем издании «Небо войны» Александр Иванович написал о некоторых мерзостях, которые творились в ВВС во время войны, в том числе и среди, «так называемого», летного командного состава. Как думаете, изменились ли те эпизоды, в новой книге, после смерти автора?

А теперь небольшое отступление от темы, чтобы показать, как писались мемуары о войне, например, крупного партийного функционера, каким являлся А.Ф.Федоров, упомянутый выше.

Рассмотрим три издания его воспоминаний: « Подпольный обком действует». Первое – сталинское, 1950 год; второе – хрущевское, 1954 год; третье – брежневское, 1975 год. Приведем несколько примеров, как пишутся и издаются военные мемуары в разные периоды, разных политических деятелей стоящих у руля государства.

Первое издание – а) « …28 июня в Чернигов приехали секретарь ЦК ВКП(б) товарищ Маленков и Маршал Советского Союза Буденный. Совещание, - вернее, собеседование с ними, заняло более трех часов. Мы ездили по городу, осматривали военные объекты, а когда вернулись в обком, товарища Маленкова вызвал по телефону товарищ Сталин. В тот же день представители Ставки выехали…

б) До выступления товарища Сталина по радио 3 июля 1941 года у нас в области никто не готовил большевистского подполья, не работал над созданием партизанских отрядов. Не думал об этом, признаюсь, и я…

в) Будущие партизанские командиры уже посещали специальные семинары, где их учили взрывать мосты, сжигать танки (?), похищать из немецких штабов документы(?)… В обком мы вызывали из районов по десять – пятнадцать человек в день… Я вызывал товарищей по одному… Если товарищ сразу соглашался, я объяснял, какие опасности его ожидают.

- Имейте в виду, вас могут предать, схватить врасплох…Хватит ли у вас воли вынести все и погибнуть за наш народ, за дело партии Ленина –Сталина?...

г) Ведь вот же Кремль и там товарищ Сталин! Давайте же выпьем за Москву и за здоровье Сталина! … К сожалению, товарища Сталина в это время в Москве не было. Мне говорили:

- Подождите день-два, Иосиф Виссарионович приедет…

Но фронтовые дела задержали товарища Сталина. Мне так и не удалось его увидеть… В Москве в это время действовал Украинский штаб партизанского движения, фактическим руководителем которого был Никита Сергеевич Хрущев. Несмотря на большую работу, которую он проводил как член Военного Совета Юго – Западного направления, а затем Воронежского и 1-го Украинского фронтов, товарищ Хрущев непосредственно руководил партизанским движением на Украине. Начальником штаба партизанского движения являлся товарищ Строкач…

д) Я узнал, что многие специалисты по заданию товарища Сталина изо дня в день, работают над новыми видами партизанского вооружения, конструируют мины, глушители для огнестрельного оружия…».

Интересно, воспользовался ли т. Федоров некоторыми рекомендациями специальных семинаров по подготовке партизанских командиров? Например, сжигать танки и особенно, что важно – похищать документы из немецких штабов.

Второе издание – особых изменений мало. Надо учитывать и такой фактор, что шел только 1954 год и здорово «чернить» Сталина было еще не с руки. Холуйский тон сохранен, как - никак, а Хрущев и при Сталине занимал очень высокий пост. Но Сталина от партии уже стараются отделить:

г) во фразе «…за дело партии Ленина – Сталина» убрали всё словосочетание, оставив только слова «за дело партии». Так спокойнее.

д) Кстати, Федоров выяснил, что оказывается, Сталин не давал указание специалистам разрабатывать новые виды партизанского вооружения: «…я узнал, что инженеры думают изо дня в день над специальными видами партизанского вооружения». Важное уточнение. Вот с той поры, хрущевской, и стали наши инженерные кадры не разрабатывать новые изделия, а думать над их разработкой. Целые отраслевые институты и конструкторские бюро годами «думали» над решением какой-нибудь проблемы. Я не против того, чтобы инженер думал, но лучше всего было бы, чтобы этот процесс происходим во время разработки изделия, а не в отрыве от него.

Третье издание – самое увлекательное, в плане редактирования. Идет борьба и со сталинизмом и с волюнтаризмом.

а) « 28 июня в Чернигов приехал Маршал Советского Союза Буденный. Совещание, вернее, беседа с ним заняла более трех часов. Мы ездили по городу, осматривали военные объекты…».

Как видите, скромненько и непритязательно. Выяснилось, что и с товарищем Маленковым партии теперь не по пути, поэтому, пусть Семен Михайлович, теперь один едет в Чернигов. Заодно и Сталину не придется звонить Маленкову и загружать телефонную линию. Да, и самому Федорову, в машине с Буденным, будет по просторнее, когда станут разъезжать по городу, без Маленкова.

б) Далее, строят из себя видимо, очень умных. Мы что, дескать, без Сталина не знали, что возможно партизанское движение? Еще по войне 1812 года известно об этом. Другое дело, что война началась уж очень внезапно, поэтому « до июля у нас в области никто не готовил большевистского подполья, не работал над созданием партизанских отрядов…».

Руководствуясь решениями 20-го съезда партии, редактора повели решительную борьбу с культом личности и поэтому теперь Сталину не место в Кремле.

г) «Ведь рукой подать – Кремль. Давайте же выпьем за Москву, за весь наш советский народ!»

Если в первом издании, не грех было выпить за здоровье вождя, Сталин-то, тогда, был еще живой. И во втором издании это оставили – видимо, еще сохранялась, какая-то инерция: не все вырезали в текстах про Сталина. То, уже в 70-е такое пройти, просто не могло. В те годы предлагалось выпивать за здоровье другого вождя. Заодно, убрали и высказывания о Сталине, как о военачальнике, оказывается, не все время сидевшего в Кремлевском кабинете. Немного досталось на орехи и Никите Сергеевичу: «… несмотря на большую работу, которую он проводил как член Военного Совета», ему было «отказано» возглавлять Украинский штаб партизанского движения. Оставили управляться всеми делами только начальника штаба Строкача.

Вот, примерно так, прогибаясь под начальство с подобострастной угодливостью «Чего изволите?» и писались и издавались мемуары военачальников и прочих партийно-советских чиновников. А те, кто не прогибался, как Пономаренко – извольте, издаваться после своей смерти. Так что, молиться на мемуары, как на икону, в смысле истинной ценности, конечно надо очень осторожно. Заметьте, что, чем дальше по времени, от происходящих событий, тем больше происходит искажение действительности. Поэтому, чтобы приблизиться к истине, необходимо тщательно анализировать текст, включая в дело логику развития событий.

Да, действительно, много разного мусора натащили на могилу вождя!

Митинг на Московском заводе под лозунгом «Наше дело правое, враг будет разбит!»

Чадаев

Сложные чувства охватывают при прочтении данного материала. С одной стороны, человек приближенный к Сталину вспоминает те далекие, трагические дни начала войны и свое пребывание в Кремле. С другой стороны ощущается, какая-то фальшь, искусственность, надуманность. Какое-то чувство, что это не рассказ самого Чадаева, а нечто другое или точнее, рассказ Чадаева, но разбавленный теми «нужными» событиями, которые как раз и волнуют нас и поныне, в первую очередь. С одной стороны, Г.А.Куманев отличает в Якове Ермолаевиче, что «благодаря недюжинному уму, удивительной памяти, высокой степени организованности, инициативе и четкости в работе он умело справлялся с огромной и ответственной нагрузкой», но, в то же время этого, как раз и не всегда наблюдается в данном его повествовании. С одной стороны мало в его рассказе того, чего он должен был бы осветить, как Управляющий в Кремле делопроизводством, а нам подсовывается, именно так я, лично, понимаю все излагаемые здесь события, которые никаким боком не должны были бы касаться Чадаева. Хочу уточнить, что мы в данной работе рассматриваем довольно узкий отрезок времени – всего один день, 22 июня 1941 года, но связанный с именем Сталина. А посмотрите, сколько вокруг него нагромоздилось лжи. Ведь, на протяжении всего нашего небольшого исследования, мы только и занимаемся тем, что пытаемся «продраться» сквозь частокол самого различного вранья: будь то, чьи либо воспоминания или различного вида представленные документы. Если бы все то, что нам представлено, было правдой, то не было бы разного рода вариантности. Правда – она или есть или ее нет. Эти все блики – скорее, ложь.

Но давайте, все же, рассмотрим еще один предложенный Г.А. Куманевым данный материал о беседе с интересным человеком Сталинского времени.

1).В субботний день 21 июня мне несколько раз пришлось приходить в приемную Сталина – приносить для подписи или брать для оформления отдельные решения.

2).Члены Политбюро ЦК ВКП(б) в течение всего дня находились в Кремле, обсуждая и решая важнейшие государственные и военные вопросы. Например, было принято постановление о создании нового – Южного фронта и объединении армий второй линии, выдвигавшихся из глубины страны на рубеж рек Западная Двина и Днепр, под единое командование. Формирование управления фронта было возложено на Московский военный округ, который немедленно отправил оперативную группу в Винницу.

Политбюро ЦК заслушало сообщение НКО СССР о состоянии противовоздушной обороны и вынесло решение об усилении войск ПВО страны.

3). Вызванные на заседание отдельные наркомы получили указания о принятии дополнительных мер по оборонным отраслям промышленности.

Когда ко мне заходили работники Управления делами с теми или иными документами, то неизменно спрашивали, как дела на границе.

Я отвечал стандартно: «В воздухе пахнет порохом. Нужна выдержка, прежде всего выдержка. Важно не поддаться чувству паники, не поддаться случайностям мелких инцидентов...»

4). Руководители наших Вооруженных Сил от наркома до командующих военными округами были вновь предупреждены об ответственности, причем строжайшей, за неосторожные действия наших войск, которые могут вызвать осложнения во взаимоотношениях Советского Союза с Германией. Сталин дал даже распоряжение: без его личного разрешения не производить перебросок войск для прикрытия западных границ.

5). К концу дня у меня скопилось большое количество бумаг, требующих оформления. Я, не разгибаясь, сидел за подготовкой проектов решений правительства, а также за рассмотрением почты.

Приведенный выше текст, я разбил условно, на пять пунктов. Нечетные (1,3,5) – это, собственно, и есть, как мне думается, воспоминания Якова Ермолаевича о последнем предвоенном дне. Здесь нет военного умничанья, а просто, человек, занимающийся определенным делом в Кремле, у Сталина, вспоминает, что было с ним сорок (!) лет назад.

А вот четные пункты (2,4) – это очень похоже на то, о чем я говорил выше. Казенный официоз так и выпирает из этих, на мой взгляд, искусственных вставок. Особенно забавно выглядит п.2. Эту тему, о создании Южного фронта, мы уже рассматривали. Ну, скажите, зачем уважаемому Якову Ермолаевичу, сообщать нам о том, что было 21 июня заседание Политбюро именно по теме создания этого «злополучного Южного фронта» через столько-то лет? Или уж так захотелось поделиться радостью от причастности к «великим тайнам» Политбюро? Так в память врезалось данное заседание, что и через сорок лет всё помнит повестку дня? А дальше, наверное, еще больше захотелось поделиться военными «новостями». Хотя война-то, давно закончилась, да «Чадаев» все никак не успокоится, а вроде, сугубо штатский человек. Тем, кто был все же причастен к этим приведенным «историческим» изысканиям, и видимо, «поработал» над данными воспоминаниями, хочется пояснить, что нарком обороны Тимошенко, ставший с началом войны во главе Ставки, 24 июня 1941 года, взял да и «продублировал» «Постановление» (?) Политбюро о Южном фронте. Не прислушался, значит, к голосу партии.

« Тернополь. Командующему войсками Юго - Западного фронта Кирпоносу.

Винница. Командующему войсками Южного фронта Тюленеву.

Для объединения действий наших войск против войск противника, развернувшихся на территории Румынии, приказываю:

К 00.05 25.6.41 г. создать Южный фронт в составе 18-й и 9-й армий и 9-го Особого стрелкового корпуса в Крыму.

Для этого:

1. Назначаю командующим войсками Южного фронта генерала армии Тюленева И.В.

Членом Военного совета фронта – армейского комиссара 1 ранга Запорожца А.И.

Начальником штаба фронта – генерал - майора Шишенина Г.Д. и т.д.

… 5. Задача Южного фронта:

Общая – оборонять государственную границу с Румынией. В случае перехода и перелета противника на нашу территорию – уничтожать его и быть готовым к решительным наступательным действиям.

На период до исхода 24.6.41 г. – согласно приказу № 3 от 22.6.41 г.

6. Командующему войсками Южного фронта о фактическом вступлении в должность донести мне. 24.6.41 г.

Тимошенко».

Хотя и к этому документу, о котором мы говорили выше, имеются вопросы. Как видите, 24 июня(?) румыны границу еще не пересекали.

По поводу всего происходящего в данных воспоминаниях, я решил вот что: если эти вставки делал не Чадаев, то надо их, кому-то, просто приписать. Но кому? Автор неизвестен – не Куманеву же? Сделаем небольшое литературное отступление. Грибоедов при написании своего бессмертного произведения «Горе от ума» использовал фамилию для своего главного действующего лица – Чацкий. Не секрет, что под этой фамилией отображен его друг – Чаадаев. Трансформация данной фамилии Чаадаев – Чадаев – Чадский – Чацкий привела к появлению данного литературного персонажа. Так как, я сильно сомневаюсь, что всё, что нам предложено под фамилией Чадаев – настоящее, то я решил, всё то, что, на мой взгляд, является сомнительным – отнести к литературному творчеству некоего лица. Пусть это будет – Чацкий, как антипод нашему Чадаеву. Такую разбивку текста легче будет и прокомментировать. Итак, читаем, что получилось.

(Чадаев) « Около 7 часов вечера позвонил А. Н. Поскребышев и попросил зайти к нему, чтобы взять один документ для оформления. Я сразу же зашел к нему. Поскребышев сидел у раскрытого окна и все время прикладывался к стакану с «нарзаном». За окном был жаркий и душный вечер. Деревья под окнами стояли, не шелохнув листом, а в комнате, несмотря на открытые окна, не чувствовалось ни малейшего движения воздуха.

Я взял от Поскребышева бумагу. Это было очередное решение о присвоении воинских званий.

– Ну, что нового, Александр Николаевич? – спросил я. Поскребышев многозначительно посмотрел на меня и медлил с ответом. Обычно он откровенно делился со мной новостями, о которых знал сам.

– Что-нибудь есть важное?

– Предполагаю, да, – почти шепотом произнес Поскребышев»

Вполне объяснимое воспоминание по истечении стольких лет. О тревожном состоянии на границе с ним вполне мог поделиться и Александр Николаевич Поскребышев, тем, более, что это никак не выходило за рамки дозволенного.

(Чацкий) – «Хозяин», – кивнул он на дверь в кабинет Сталина, – только что в возбужденном состоянии разговаривал с Тимошенко... Видимо, вот-вот ожидается... Ну, сами догадываетесь что... Нападение немцев...

– На нас? – вырвалось у меня.

– А на кого же еще?

– Подумать только, что теперь начнется…, – сказал я сокрушенно, испытывая огромную досаду. – Но, быть может, это еще напрасная тревога? Ведь на протяжении нескольких месяцев ходили слухи, что вот-вот на нас нападет Гитлер, но все это не сбывалось...

– А теперь, пожалуй, сбудется, – ответил Поскребышев. – Уж очень сегодня что-то забеспокоился «хозяин»: вызвал к себе Тимошенко и Жукова и только что разговаривал с Тюленевым. Спрашивал у него, что сделано для приведения в боевую готовность противовоздушной обороны.

– Да... дело принимает серьезный оборот, – в замешательстве сказал я.

– То и дело поступают тревожные сигналы, – добавил Поскребышев. – Сталин вызвал к себе также московских руководителей Щербакова и Пронина. Приказал им в эту субботу задержать секретарей райкомов партии, которым запрещено выезжать за город. «Возможно нападение немцев», – предупредил он»

Хочу напомнить читателю, что Чацкий, по интеллекту значительно слабее Чадаева – ведь тот, как никак, был Управделами при Сталине (!), и поэтому, наш персонаж, иногда выглядит чудаковатым. Интересно, на кого еще могли напасть немцы, находящиеся вблизи наших границ? А насчет Тюленева, могли бы добавить и про 75% боеготовности ПВО, о которых мы упоминали выше.

(Чадаев) «Позвонил правительственный телефон. Я вернулся к себе и долго находился под впечатлением сообщения Поскребышева.

(Чацкий) Тревожное чувство сохранилось, и я решил эту ночь провести у себя в кабинете. Но спал не более двух часов».

Какое-то ребячество проскальзывает в действиях Чацкого. Уж не Анатолий Рыбаков ли вносил редакторские правки. Очень напоминает «Бронзовую птицу». Там тоже, правда, двое мальчиков, в отличие от Чацкого, решили переночевать в одном помещении и по сути дела, это позволило им овладеть тайной бронзовой птицы. Так и у нас происходит. Чацкий остается на ночь в Кремлевском кабинете и с ним происходят удивительные вещи. Во- первых, он узнал о войне. Он, конечно, мог узнать о ней и в другом месте, но, согласитесь, что в Кремле интереснее. Кроме того, понимаете, в чем дело? Вот уже сколько приведено всякого рода фактов, которые могли бы абсолютно точно доказать о присутствии Сталина в Кремле именно 22 июня, но как видите, пока еще ничего не доказано. Автор, как видите, упорно стоит на своем. И вот он, еще один «весомый» аргумент, в противовес моей версии. Некий Чацкий, под видом Чадаева, остался в одном из Кремлевских кабинетов с целью переночевать там, чтобы, во-вторых, и это главное, утром увидеть и доложить нам, что версия об отсутствии Сталина в Кремле ошибочна.

(Чацкий) «Ранним утром 22 июня мельком видел в коридоре Сталина. Он прибыл на работу после кратковременного сна. Вид у него был усталый, утомленный, грустный. Его рябое лицо осунулось. В нем проглядывалось подавленное настроение. Проходя мимо меня, он легким движением руки ответил на мое приветствие...»

Ну, что тут сказать – нет слов, просто разведу руками. Видимо, я ошибся насчет Анатолия Рыбакова. Здесь явно поработал поэт: « вид… усталый, утомленный, грустный…», так и хочется добавить, о Сталине: «… написать нет сил – диктует устно…». Кто бы это мог быть? «…Проглядывалось подавленное настроение…» – прямо белый стих. Лирика, одним словом. Далее, видел мельком – это как? В дверную щелку или в замочную скважину? Это при таких обстоятельствах, наблюдая, возможно мелькание людей. Также возможно мелькание, когда большое скопление народа и трудно уследить за всеми сразу. Если же Сталин шел по коридору, то где же был наш Чацкий? Если шел навстречу Сталину, то какое же это мелькание? Не бегом же бежали навстречу друг другу? Если стоял в коридоре, то тем более был в состоянии его разглядеть. Вон сколько строк в описании внешнего вида. Почти, как в мемуарах у Жукова, даже еще хуже. И вот при таком состоянии, «Сталин» еще отвечает «легким движением руки» на приветствие Чацкому. Сценарий для комедии Гайдая. И это все нам преподносится только для того, чтобы сказать: «Был товарищ Сталин в Кремле 22 июня! Непременно был! Вот и Чацкий подтверждает!»

Помните, что говорил в таких случаях известный режиссер театра Константин Сергеевич Станиславский? Я тоже присоединяюсь к его мнению.

(Чадаев) «Спустя какое-то время многие сотрудники Кремля узнали грозную весть: началась война! Первым делом я зашел к Н. А. Вознесенскому, поскольку он, как первый заместитель Председателя СНК СССР, вел текущие дела по Совнаркому. Когда я вошел в кабинет, Вознесенский в этот момент разговаривал по телефону с кем-то из военного руководства.

– Позвоните мне еще через час, – сказал он и положил трубку на аппарат. Настроение у него было хмурое, но достаточно уверенное. Всматриваясь в мое лицо и напряженно о чем-то думая, он со сдержанным недовольством произнес:

– Вот видите, как нагло поступил Гитлер.

– Разбушевавшийся воробей человека не боится, – с оптимизмом заявил я.

Вознесенский долго и в упор посмотрел на меня и на вопрос: «Какие будут указания?» угрюмо ответил: «В данную минуту – пока никаких».

Вот это уже похоже на правду. Я уже обращал внимание читателей на тот факт, что все те наркомы, которые прибыли 22 июня в Кремль общались, именно, с Вознесенским, хотя, как уверяет нас Чацкий, Сталин был в Кремле. Куда же он запропастился, в таком случае, когда шло заседание правительства, никто не знает. Правда, нас уверяют, что Сталин иногда не вел заседания, а сидел рядом с ведущим или ходил по кабинету с трубкой. Да, но в такой ответственный момент, мог же сказать, хотя бы пару слов, для поддержки духа. Все-таки, не рядовое совещание – война началась. Ладно, сам не выступал, но присутствие Сталина, что-то, никто из наркомов не заметил. Куда же он шел по коридору, в таком случае – в неизвестность?

(Чацкий) В это время в кабинет вошла Р. С. Землячка. Поздоровавшись с Вознесенским и со мной, она, огорченно качая головой, произнесла:

– Все-таки свершилось вероломство, Николай Алексеевич.

– Да, удар нанесен сильный и внезапно, – заметил Вознесенский.

– А я специально зашла к Вам, чтобы спросить, какие новости на границе.

– Вчера поздно ночью стали поступать сообщения с западных границ, что в расположении немцев слышится усиленный шум моторов в различных направлениях и еще позднее из приграничных округов почти беспрерывно начали сообщать о действиях авиации противника и затем, что немецкие захватчики вторглись на советскую землю. Первое военное донесение было получено в 3 часа 30 минут утра от начальника штаба Западного округа генерала Климовских. Он доложил, что вражеские самолеты бомбят белорусские города. Тут же поступило донесение от начальника штаба Киевского округа генерала Пуркаева, который сообщил, что воздушные налеты совершены на города Украины. И, наконец, из донесения командующего Прибалтийским округом генерала Кузнецова стало известно о налетах вражеской авиации на Каунас и другие прибалтийские города.

Далее Вознесенский подробно рассказал о том, что в это время происходило в кабинете у Сталина. Причем этот его рассказ весьма совпадает с тем, что изложено в книге маршала Жукова «Воспоминания и размышления».

Очень сложно что - либо, сказать. Ну, как же можно было обойтись без Розалии Самойловны Землячки? Хотя и занимала, в свои 65 лет, высокий партийный пост в ЦК партии, но это, думается, все же не повод, чтобы вот так, в Кремль, с утра пораньше. Это, видимо, было нужно для того, чтобы сообщить Вознесенскому о том, что «свершилось вероломство»? Каким же образом она узнала о начале военных действий? По радио сообщения пока не было. Как явствует из рассказа Чацкого, ее приход был до обеда. Может ей Сталин позвонил, как старому партийному работнику с большим революционным стажем?

Потом, по тексту, как всегда, начинается перепев «Воспоминаний» Жукова. Все это венчает сообщение о том, что «рассказ» Вознесенского совпал со «сказками» Жукова. Ай, да Чацкий! Ай, да … молодец! Кстати, начали бомбить города Белоруссии. Что же Чацкий не сообщил об этом Молотову? Может, тот успел бы вставить это сообщение в свою речь? Наверное, Розалия Самойловна его задержала…

(Чацкий) « К 12 часам дня я находился в своем кабинете и с тяжелым чувством приготовился слушать по радио речь В. М. Молотова. Война опрокинула у всех обычных распорядок мыслей. На душе было неспокойно, тревожно. Серьезность тона речи Молотова красноречиво говорила о том положении, в каком оказалась наша Родина.

Примерно часа через два после правительственного сообщения мне позвонили из приемной Молотова и передали приглашение прийти к нему. Не успел я зайти в его кабинет, как сюда же вошел Сталин. Я хотел было удалиться, но Сталин сказал:

– Куда Вы? Останьтесь здесь.

Я задержался у двери и стал ждать указаний.

– Ну и волновался ты, – произнес Сталин, обращаясь к Молотову, – но выступил хорошо. (Мог бы и добавить, что я, мол, тоже скоро выступлю по радио, где-то в начале июля, числа третьего, и учту все твои недочеты – В.М.)

– А мне казалось, что я сказал не так хорошо, – ответил тот. Позвонил кремлевский телефон. Молотов взял трубку и посмотрел на Сталина:

– Тебя разыскивает Тимошенко. Будешь говорить?»

Я уже отмечал не высокий интеллект товарища Чацкого. Слушать речь Молотова в Кремле? Да он, под видом Чадаева, находясь, в центре событий, общаясь со всей «верхушкой» власти в стране, стал бы слушать речь наркома иностранных дел в своем кабинете? Речь, которая была обращением к рядовому советскому человеку, которого просто ставили перед фактом, что началась война. А после всего, что услышал из динамика радиоприемника, еще и пошел в кабинет Молотова? Говорит, что позвали. Наверное, чтобы посмотрел на живого Молотова? Здесь происходит вторая за день встреча с вождем. Надо же подтвердить, что Сталин в Кремле. Кстати, проясняется и отсутствие Сталина в утреннее время. Вот по какой причине его не видели наркомы? Он, как и Чацкий, видимо, заперся в каком-то кабинете (Кремль-то, большой), и слушал речь своего боевого товарища Молотова. Сам же признался: « Ну и волновался ты. Но выступил хорошо». Еще бы! Разве мог иначе? Молотов же утверждал, что речь вместе со Сталиным готовили. Хотя, видите, сам Вячеслав Михайлович, своей речью не совсем доволен. Может, догадался, что его военные подставили… А Сталин, как всегда, видите, не догадался насчет военных и даже похвалил Молотова. Что с него взять? Понятное дело – только духовную семинарию окончил.

(Чадаев) « Сталин подошел к телефону, немного послушал наркома обороны, потом заявил:

– Внезапность нападения, разумеется, имеет важное значение в войне. Она дает инициативу и, следовательно, большое военное преимущество напавшей стороне. Но Вы прикрываетесь внезапностью. Кстати, имейте ввиду – немцы внезапностью рассчитывают вызвать панику в частях нашей армии. Надо строго-настрого предупредить командующих о недопущении какой-либо паники. В директиве об этом скажите... Если проект директивы готов, рассмотрим вместе с последней сводкой... Свяжитесь еще раз с командующими, выясните обстановку и приезжайте. Сколько потребуется Вам времени? Ну, хорошо, два часа, не больше... А какова обстановка у Павлова?

Выслушав Тимошенко, Сталин нахмурил брови.

– Поговорю сам с ним...

Сталин положил трубку на аппарат и сказал:

– Павлов ничего конкретного не знает, что происходит на границе! Не имеет связи даже со штабами армий! Ссылается на то, что опоздала в войска директива. Но разве армия без директивы не должна находиться в боевой готовности?

Я внимательно наблюдал за Сталиным, думая в тот момент, какую все-таки огромную власть он имеет. И насколько правильно сможет употребить эту власть, от чего зависит судьба всей страны…»

Не хочется повторяться, но это, все же другой временной отрезок, другие дни после 22 июня. Смотрите главу, где рассматриваются воспоминания Пономаренко. Снова те же слова о направлении Шапошникова на Западный фронт к Павлову и прочие военные рассуждения. А что еще вспомнишь через сорок лет о войне?

Но Чацкий, как всегда выручает, правда, у него, как всегда не в ладах с логикой: не успели подтянуть войска, т.е не хватает живой силы, но зато – надо нанести контрудар. Этого мы у Жукова начитались, по самое – не могу.

(Чацкий) « Они оказались в очень тяжелом положении: не хватает живой силы и военной техники, особенно самолетов. С первых часов вторжения господство в воздухе захватила немецкая авиация... Да, не успели мы подтянуть силы, да и вообще не все сделали... не хватило времени. Надо немедля нанести контрудары по противнику».

Весь дальнейший текст досконально приводить не имеет смысла, поэтому остановимся на самом существенном. Трудно иной раз отделить Чадаева от Чацкого, так их порой переплетают.

(Чадаев, Чацкий) «В первый день войны мне довелось присутствовать на двух заседаниях у Сталина и вести протокольные записи этих заседаний. Что особенно запомнилось – это острота обсуждаемых вопросов на фоне отсутствия(?) точных и конкретных данных у нашего высшего политического и военного руководства о действительном положении на фронтах войны. Несмотря на это, решения были приняты весьма важные и неотложные».

А зачем нам точные данные? Мы и сами с усами. Тем, более что у нас есть Сталин. А уж решения примем – пальчики оближешь. Что заседания были – не вопрос. Сколько их было у Чадаева за 10 лет – не перечесть. Но, в данный момент, получается, прямо Штирлиц наоборот. Тот ведь уверял, что запоминается последнее. У нас нет – особенно запомнился день 22 июня и два заседания у Сталина? Может, все же в кабинете Сталина? Да и наркомы утверждают, что заседание вел Вознесенский. Как быть?

(Чадаев) «В течение 22 июня после визита к Вознесенскому я побывал также с документами у других заместителей Председателя Совнаркома. Нетрудно было убедиться, что почти все они еще не испытывали тогда больших тревог и волнений(Это Сталин стал не похож на себя от переживаний – В.М.) Помню, например, когда поздно ночью закончилось заседание у Сталина (может, все же в кабинете Сталина? - В.М.), я шел позади К. Е. Ворошилова и Г. М. Маленкова. Те громко разговаривали между собой, считая развернувшиеся боевые действия как кратковременную авантюру немцев, которая продлится несколько дней и закончится полным провалом агрессора. Примерно такого же мнения придерживался тогда и В. М. Молотов». Разумеется, если сведения на фронтах будут ему сообщать Тимошенко и Жуков.

На этом мы прервем приведенные воспоминания Я.Е.Чадаева с которыми он поделился с Г,А, Куманевым и обратимся к другой его истории. Она, в чем-то схожа с тем, что произошло с Пономаренко. Речь идет об издании мемуаров. Чем кончилась история издания у Пономаренко, известно. Теперь ознакомьтесь с одиссеей Чадаева. Вот как описывает все это Г.А. Куманев.

«Яков Ермолаевич напряженно трудился над мемуарами («Мои воспоминания»), по нескольку раз переделывая и перепечатывая отдельные главы и разделы. Их главную источниковую основу составили почти ежедневные записи (в том числе стенографические) автора различных заседаний, проходивших у Сталина во время войны. «Таких записей и других материалов у меня накопилось на восемь чемоданов», – не раз говорил Я. Е. Чадаев. (Правда, по его же более позднему свидетельству, после перепечатки последнего варианта рукописи он ликвидировала все эти записи и заметки военного времени, «занимавшие слишком много места в квартире».)

Где-то в 1983 г. Чадаев решил подготовить краткий вариант своих воспоминаний. Он попросил меня ознакомиться с полным текстом мемуаров и отметить наиболее важные и интересные места. Так появилась в сжатом виде почти готовая мемуарная рукопись объемом около 38 а. л. После перепечатки Чадаев направил ее в Комитет по печати, оттуда она попала в Политиздат. Этими воспоминаниями там зачитывались, их похваливали, но, увы, результат оказался нулевым. По «высоким соображениям» начальство из ЦК «не сочло дать добро». Так объяснил Якову Ермолаевичу отказ в публикации мемуаров один из руководителей Политиздата».

Как и Пантелеймон Кондратьевич Пономаренко, герой данного исследования решил издать мемуары. Особенность их составляло то, что Яков Ермолаевич обладая возможностями стенографиста, вел записи своей Кремлевской работы. Вы представляете этот клад для исторической науки. Он подготовил максимально возможный объем своей работы и представил в издательство. Помните постановление по мемуарной литературе партийных и военных деятелей. Чадаев должен был направить свои стопы в Политиздат. Представляете состояние главного редактора, когда Яков Ермолаевич выложил на стол свое сокровище. Да, с точки зрения исторической науки – это все, конечно, здорово! Но не забывайте, что наверху сидят еще те, кто был причастен и к убийству Сталина, и к государственному перевороту в июне 1953 года, а самое главное – к событиям 1941 года. Очень им нужны мемуары разных деятелей: пономаренко, чадаевых и им подобных. И посылают они этих людей, с их правдой, куда подальше. А как же стенографические записи Якова Ермолаевича, что с ними стало, спросите вы? Со слов Куманева, после завершения машинописного варианта рукописи мемуаров, Чадаев, дескать, все свои записи ликвидировал. Так ли это было на самом деле? Сколько лет эти записи находились в квартире Чадаева и не мешали ему и вдруг, стали «занимать слишком много места в квартире». С чего бы это? До тех пор, пока Чадаев не принес рукопись своих мемуаров в Политиздат, о наличии этих записей у него, никто, разумеется, и не подозревал. А здесь, в редакции, от него видимо, потребовали подтверждения написанного. Разумеется, он дал объяснения. Теперь записи были обречены. Такой, по сути дела, «взрывной материал» не должен был попасть ни в чьи руки. Думаю, что не открою особого секрета, если предположу, что на квартиру к Чадаеву явились сотрудники грозного ведомства и просто изъяли все эти записи. Скорее всего, была установлена определенная договоренность с властью, потому что Куманев, говорит о подготовке Чадаевым сокращенного варианта мемуаров. Кстати, сам же помогал ему, как пишет, подготавливать материал. Но, представляется, что Чадаева, тоже «перетянули играть на чужом поле». Результат известен. Этих мемуаров мы не дождемся никогда. Будем довольствоваться вот такими изданиями воспоминаний Чадаева – Чацкого и на том, как говориться, спасибо.

А после истории с попыткой издания своих мемуаров Яков Ермолаевич, почему-то, недолго задержался на белом свете.

«В творческом плане Чадаев был неутомим. Он намеревался в течение двух-трех лет написать большую книгу о руководителях Советского государства времен Великой Отечественной войны... »Вот только бы позволило здоровье, а оно меня все больше тревожит», – сокрушался Чадаев.

К сожалению, эти тревоги не оказались напрасными: все чаще он стал отлучаться по лечебным делам в санатории, продолжительно болел и дома. Осенью 1985 г. Яков Ермолаевич оказался в больнице, где 30 декабря того же года скончался...»

На этой грустной ноте, мы и заканчиваем наше исследование о воспоминаниях одного из тех, кто трудился рядом со Сталиным в тяжелое военное время.

25. Мог ли Чадаев издавать такие документы?

Похоже, мы снова столкнулись с Чацким. Он был у Сталина и взял подписанные им документы.

"Постановление 1728-737с
СНК СССР
23 июня 1941 г. Москва, Кремль
О комиссии по освобождению и отсрочкам от призыва по мобилизации.
СНК СССР постановляет:
Создать при Совнаркоме СССР Комиссию по освобождению и отсрочкам от призыва по мобилизации на 1941 год в составе: т.т. Ворошилова К.Е. (Председатель), Шверника Н.М., Шапошникова Б.М. (с заменой, в случае отсутствия, т. Соколовским).
Председатель СНК СССР И. Сталин
Управляющий делами СНК СССР Я. Чаадаев"

Этот документ из той же серии «Яковлевских», что и приведенный ранее «О Ставке», сравните номера (О Ставке № 1714 – 733 сс). Теперь, далее по оформлению документа. Секретность. В чем секретность комиссии? Если для современных исследователей военной истории, то да. Просто обязательно. Почему убрали вторую букву «с»? Видимо побоялись переборщить. Перед комиссией, как всегда в таких случаях «мухляжа», не ставятся ни цели, ни задачи. Потому что из содержания можно было бы легко понять время разработки и выпуска документа. В нашем случае это мы и наблюдаем. Название документа. Кого собирается освобождать комиссия от призыва по мобилизации и кому собирается давать отсрочку? Судя по всему, название намеренно сократили. Об этом, чуть ниже. Состав комиссии при СНК СССР вызывает вопросы. Если Ворошилов – занимается военными вопросами при СНК, как заместитель Сталина, то Н.М. Шверник – 1-й секретарь ВЦСПС, каким боком туда влез. Шапошников – все время при Генштабе, хотя и входящего в состав наркомата обороны. Если бы знали цели комиссии, то был бы ясен объединяющий мотив этих должностных лиц? Теперь, что касается подписей должностных лиц в приведенном документе. При подписании подлинных документов на русском языке при написании должностного лица, ВСЕГДА ставилась его фамилия и инициалы его ИМЕНИ и ОТЧЕСТВА. Но, есть одна тонкость. При газетных публикациях или в иных печатных изданиях допускается ОТЧЕСТВО опускать. Так принято в журналистике и в издательском деле. Поэтому, если нам приводят так называемые «подлинники» документов, то их «стряпают», видимо, исходя из выше приведенных разъяснений как для издательского дела, что показывает их искусственную сущность. Поэтому Сталин, с одной буквой в имени, без отчества – очень сомнителен. Да и сам Управляющий делами, тоже с одной буквой в имени, выглядит весьма забавно. Это по сути, тот же Чацкий, т.к. настоящая фамилия Управделами была – Чадаев, а не как дальнего предка известного русского мыслителя и общественно-политического деятеля 19 века П.Я.Чаадаева.

Что нам предложено? Если это подлинный документ, т.е. по мысли публикаторов, который должен был подтвердить наличие Сталина впервые дни в Кремле, то он что, оформленный таким образом и попал в перечень Постановлений СНК СССР? Глупость! Не более того. Это мог быть проект документа, подписанный Сталиным. Тогда возникает новый вопрос. Каким образом Сталин подписал документ, который не оформлен должным образом. Еще раз приглядитесь к пометке, сделанной Сталиным. Это поручение Чадаеву. Выяснить: кто есть кто, и впечатать в документ. Не может в таком виде оформленный документ выйти за стены кабинета Сталина. Документы издают для работы, а не для того, чтобы показывать будущим историкам. При таком написании документа, кому прикажите исполнять поручение. Шапошникову или Соколовскому? Чадаев должен был выяснить, где в данный момент находится маршал и, только убедившись в его отсутствии в Москве, впечатать в текст Соколовского, да и то при условии согласования с тем начальством, в подчинении которого тот находился. В данном случае, Г.К.Жукова, как начальника Генштаба или наркома обороны К.С.Тимошенко. Если это проект документа, то кто же его подготовил? Не Чадаев же? Неужели Управделами СНК СССР должен был заниматься мобилизационными вопросами? Кто же, тот таинственный незнакомец, принесший данный проект на подпись Сталину и главное когда?

Есть предположение о создании комиссии по отсрочкам и освобождению. По воспоминаниям Н.В.Новикова, работающего в наркомате иностранных дел, после объявления о мобилизации 23 июня, практически все работники его отдела ушли добровольцами на фронт. Некому стало работать в отделе, хотя объем работ возрос в связи с изменившимися обстоятельствами. Думается, в целях не допущения дестабилизации в высших органах власти и была создана комиссия с целью упорядочения призыва на военную службу работников данных учреждений. Но это другой временной отрезок.

Этот представленный общественности документ, размещен в Интернете на сайте http://www.rusarchives.ru/secret/bul5/3.shtml , где приведены архивные документы. Но, на данный момент, там отображена только главная страница и доступ к самим документам закрыт или сильно затруднен. Думается, причина банальна. Эти приведенные документ показали свою слабость и поэтому устроители решили ограничить к ним доступ. Получается, ссылка на документ есть – ну и радуйтесь на здоровье. Те, первые посетители сайта архивных документов, которые увидели эти документы и «скачали» их, впоследствии использовали в спорах на форуме. Приведенный документ оттуда. Еще один штрих. Из всех документов, приведенных на данном сайте за 23 июня 1941 года, в наличии только этот единственный экземпляр. А для людей интересующихся 22-ым июня, просто разведу руками – нет. Еще, видимо, не сочинили.

26. О чем, молчали Сталинские наркомы?

В этой небольшой главе мы рассмотрим воспоминания некоторых наркомов, которые были первый день войны в Кремле и должны были, по идеи, видеть Сталина, который был председателем Совнаркома.

Военный историк Куманев Г.А. задавал им вопрос, как и где они встретили первый день войны? Ответы некоторых бывших наркомов, заставляют по-новому взглянуть на события первых дней войны. Но нас, как всегда, в - первую очередь, конечно же интересует, встречались ли они в первый день в Кремле со Сталиным. Остальные наркомы, представленные в своих книгах Г.А. Куманевым, по ряду обстоятельств не смогли быть в Кремле или отсутствовали на данный момент в Москве.

Ковалев И.В. – «Начало войны застало меня в Наркомате государственного контроля, в моем рабочем кабинете. 22 июня 1941 года, как и последующие три дня, сотрудники Наркомата государственного контроля, пребывали в каком-то неопределенном положении. Каждый чувствовал, что война, словно лавина вторгается в наш дом, что надо что-то делать, а что именно, никто не знал. Наркому и начальнику Главпура (его назначили на этот пост 21 июня) Мехлису было не до нас. Мы с Поповым, заместителем наркома, были дезориентированы…

Для меня это «подвешенное» состояние закончилось 26 июня, когда я был вызван в Кремль к И.В.Сталину…

Сталин выглядел необычно. Вид не просто усталый. Вид человека, перенесшего сильное внутреннее потрясение. До встречи с ним я по всяким косвенным чувствовал, что там, в приграничных сражениях нам очень тяжело. Возможно, назревает разгром. Увидев вождя понял, что худшее уже случилось. Хотя внешне был спокоен, и, как всегда, удерживая в левой, усохшей и полусогнутой руке трубку, правой рукой не спеша начинял ее табаком…».

Неплохо «отдохнул» Иван Владимирович впервые дни войны. Лишнего не дали сказать, но и то, что прошло в печать, как видите, дает пищу для размышления. Когда его призвали к активной жизни? Через несколько дней после начала войны. Что мы и предполагали, объясняя это отсутствием Сталина в Кремле. Обратите внимание: « Вид не просто усталый…». Интересно, есть ли чьи-нибудь воспоминания о каком-либо члене Политбюро, чтобы он выглядел впервые дни войны вот так, как выглядел Сталин? Хотя, думается, многие переживали о случившемся, но чтобы, как Сталин – ни один!

Далее будут предложены воспоминания наркомов, которые прибудут на совещание к заместителю Сталина – Вознесенскому Н.А. Как всегда в их воспоминаниях найдутся противоречия.

Шахурин А.И. – «21 июня 1941 г., в субботу, я возвращался с работы на дачу несколько ранее обычного – в 2 часа ночи. В канун выходного дня семья всегда просит приехать пораньше… По воскресным дням обычно приезжал в наркомат после обеда. Завтрак и обед, если была возможность, проводил с семьей. Таков был план и на этот раз, на 22 июня.

Приехав, не спеша помылся, поужинал и около 4 часов лег спать, рассчитывая, что впереди полных шесть часов сна. Но прошло только два часа и в шесть часов утра по правительственному телефону позвонил В. М. Молотов: «Товарищ Шахурин, началась война. Фашистские войска совершили вероломное нападение на наши западные границы. Немецкая авиация бомбит приграничные аэродромы и города. Срочно приезжайте в наркомат». Позвонив дежурному по наркомату и передав сказанное мне В. М. Молотовым, попросил немедленно вызвать в наркомат всех заместителей, начальников главков и управлений, секретаря парткома, предупредив, что буду в наркомате через 30 минут…

Дежурный секретарь доложил: «Звонил Николай Алексеевич Вознесенский, просил Вас позвонить по приезде в наркомат»…

Позвонил Вознесенскому. Он спросил, известны ли мне последние данные. Рассказываю, о чем сообщил Молотов. Вознесенский дополняет более поздними сведениями о налетах фашистской авиации и предлагает приехать к нему в 9 часов на совещание по разработке мобилизационных мероприятий…

Приехал в Госплан. Вознесенский, в обычных-то условиях человек серьезный, сейчас был особенно сосредоточен, да и все мы за эти несколько часов очень изменились…

Вознесенский, открыв совещание, прежде всего подчеркнул, что война предстоит тяжелая, нужна максимальная мобилизация наших ресурсов. Перед наркомами обороной промышленности поставил задачи: срочно в течение одних суток разработать план максимального производства вооружения для армии, исходя из того, что мобилизационные планы промышленности должны были быть уже заранее подготовлены; изыскать заменители остродефицитных материалов и материалов и изделий, получаемых из-за границы…

Партия и правительство разрабатывали программу разгрома врага, создавались новые органы. 30 июня был образован Государственный Комитет Обороны (ГКО) во главе с И. В. Сталиным. Советский народ направил все силы на разгром коварных фашистских орд, вторгшихся на нашу территорию…

Начались дни, месяцы и, как потом оказалось, и годы работы авиационной промышленности в условиях Великой Отечественной войны.

На третий день войны, 24 июня, на заседании Политбюро ЦК с обсуждением вопросов танковой промышленности было заслушано и мое сообщение. Политбюро приняло решение о переброске оборудования авиазаводов в глубокий тыл и об ускорении строительства предприятий авиационной промышленности в восточных районах…».

Шахурин утверждает, что вызвали его к Вознесенскому, но поехал он в Госплан. О Сталине, впервые дни войны, ни слова, а сразу, быка за рога – образован ГКО и там был Сталин. Это мы и без него знаем, а официоз и не отрицает этого факта. Упомянул мельком заседание Политбюро, состоявшееся 24 июня, но был ли там Сталин – глухое молчание. Может и Сталин на том заседании молчал, потому Шахурин его и не заметил?

Горемыкин П.Н. – Войну я встретил в 4 часа 20 минут в здании, которое находилось напротив собора Василия Блаженного и где размещалось Главное артиллерийское управление (ГАУ). Там под председательством начальника ГАУ, заместителя наркома обороны СССР маршала Кулика заседала комиссия (созданная Комитетом обороны СССР) по вопросам наращивания мобилизационных мощностей по боеприпасам. В комиссию, кроме меня, входили нарком черной металлургии Тевосян, нарком цветной металлургии Ломако, заместитель председателя Госплана СССР Борисов и ряд работников Генерального штаба и Главного артиллерийского управления.

На этом заседании обсуждались разные проблемы об увеличении выпуска боеприпасов и их размещении по военным округам. Очень резко были поставлены вопросы генералом армии Георгием Константиновичем Жуковым. Он говорил о необходимости существенной доработки мобилизационного плана по боеприпасам, имея в виду увеличение цифровых заданий… Раздался звонок от помощника Сталина Поскребышева. Он сообщил, что немцы бомбят наши города. Получив еще какие-то известия, Кулик поднялся со своего места и сказал:

– Я покидаю вас, вести заседание будет генерал-лейтенант Николай Дмитриевич Яковлев, который назначен начальником Главного артиллерийского управления. Заседайте и все вопросы теперь решайте с ним.

Через некоторое время в виду изменившейся обстановки было решено заседание прервать тем более, что должны были последовать важные решения Политбюро ЦК, связанные с началом войны.

Часа через 2–3 не успел я доехать до дачи, как мне позвонил заместитель Председателя СНК СССР, наш куратор Николай Алексеевич Вознесенский. Он сообщил, что состоялось заседание Политбюро ЦК ВКП(б), на котором было утверждено выступление Вячеслава Михайловича Молотова по радио о вероломном нападении гитлеровской Германии и ряда ее союзников на СССР и вынесены важные решения по мобилизации всех сил страны на отпор врагу. Я должен был срочно приехать к Николаю Алексеевичу. После моего прибытия Вознесенский тут же дал указание подготовить мероприятия для обеспечения мобилизационного плана, принятого 6 июня Совнаркомом СССР и ЦК ВКП(б). Хотя Наркомат боеприпасов СССР имел свой мобилизационный план, было сказано о необходимости пересмотреть его в сторону значительного увеличения плановых заданий. В заключение Вознесенский остановился на новых задачах и требованиях, которые диктует военная обстановка.

Так началась моя деятельность во время Великой Отечественной войны. Трудная и ответственная. Каждый из нас, конечно, глубоко переживал случившееся. Но какого-то уныния, подавленности не было. А была растущая уверенность: мы обязательно победим. Но для этого нужно отдать все силы, чтобы обеспечить важнейшие нужды фронта…

Что касается Н.А. Вознесенского? Как видите, данный участник беседы с Куманевым сообщает, что Вознесенский с утра был в Кремле (состоялось совещание Политбюро) и лишь после этого, Вознесенский собрал наркомов, но где, понять трудно. Для нас важно, что о Сталине опять ни слова. Здесь, на удивление, промелькнул Г.К.Жуков. Оказывается, по воспоминаниям Петра Николаевича, ранним утром Жуков был в ГАУ, где рассматривались вопросы по боеприпасам. Интересное сообщение. К сожалению, Георгий Константинович ни подтвердить, ни опровергнуть эти данные уже не может. Но, не зря же, его мемуары, называют сказками.

Гинсбург С.З. – В конце воскресенья 22 июня 1941 г., после напряженной трудовой недели многие сотрудники наркоматов, в том числе и я, уехали за город, в дом отдыха. Рано утром, когда большая часть отдыхающих еще спали, я ушел побродить по парку вдоль Москвы-реки. Возвращаясь с прогулки, услышал настойчивый звонок телефона, находившегося в пустой комнате дежурной. Я взял телефонную трубку и сразу узнал взволнованный голос первого заместителя Председателя Совнаркома СССР Николая Алексеевича Вознесенского. Он сообщил мне, что немецко-фашистские войска вторглись на нашу территорию и открыли боевые действия против СССР. Вознесенский попросил сейчас же оповестить о начале войны других наркомов, находившихся в доме отдыха, и чтобы все они немедленно прибыли в Кремль.

Первый вопрос, который я себе задал: что это будет за война и сколько она продлится? Но на такой вопрос никто тогда бы не ответил. И если я кого-то спросил об этом, тот просто бы меня высмеял.

Приехав в Москву, мы сразу же явились к Вознесенскому. Сообщив коротко о сложившейся тяжелой военной обстановке и не вдаваясь в подробности, Николай Алексеевич сказал, что нужна максимальная мобилизация наших ресурсов и предложил в кратчайший срок ввести военную дисциплину в ведомствах усилить бдительность и каждому из нас лично обеспечить выполнение первоочередных заданий. Они будут даны незамедлительно.

Настроение у народных комиссаров, покидавших кабинет Вознесенского, было тревожное. Все сосредоточенно размышляли, оценивали услышанное, понимая, какой громадный объем задач предстоит оперативно решать их коллективам в новой, изменившейся обстановке…

В конце июня 1941 г. в Кремль были вызваны руководители промышленных наркоматов и ряда важнейших хозяйственных учреждений. В Овальном зале с кратким сообщением к нам обратился Сталин. Все присутствовавшие стояли. Откровенно заявив об очень трудном положении, создавшемся на фронте, он предложил в первоочередном порядке отправить на Урал и ввести в действие броневые станы, которые необходимы для производства танковой брони…

Вот и в данном случае, снова наркомов приглашают в Кремль к Вознесенскому. О Сталине как всегда молчок, но это, что касается первого дня войны. Смотрите, как переменилась картина, когда в Кремле появился Сталин. Может, кто-то хочет возразить, что такая церемония (все стояли, слушая речь) проходила на каждом совещании в Кремле. Надо полагать, что наркомы с начала войны не видели Сталина, вот он и, собрав всех вместе, обратился к ним с речью. Скорее всего, это произошло 30 числа, когда он возглавил ГКО.

Предваряя данные воспоминания Хрулева, хочу уточнить, что они были даны Куманеву в 1960 году, когда о Сталине, тем более о его пребывании в Кремле, нельзя было и заикаться.

Хрулев А.В. – «Когда началась война, я был дома, и в этот день меня никто и никуда не вызвал. До 21 июня никаких указаний я не получал, и 22 июня я тоже ничего не получил. О фашистском нападении узнал по радио. И затем в течение двух суток я никуда не приглашался и сам никуда не ходил…».

Ладно, Ковалев был в наркомате госконтроля и с началом войны функции госконтроля для данного периода еще не были определены. Но Хрулев-то, снабженец, тем более армейский. И что вот так, два дня ничегонеделания? С трудом представляется. Не очень разговоришься в хрущевские времена о начале войны, тем более о Сталине.

Г. А. Куманев: «Что предприняли органы снабжения впервые дни войны?

– Мы ничего не предпринимали недели две. Больше думали над тем, что же нам делать. Ведь наши войска отступали по всей территории и, как говорится, седлали тыл со всеми его запасами. Поэтому в снабжении фактически не нуждались и к тому же почти все время шли по хорошим дорогам. Они не только сами питались, но и бросали очень много.

Когда, например, мы начали отходить на Бологое, у нас было там сосредоточено большое количество складов. Мы не знали, что делать со снарядами, возить нам ничего не надо было, наоборот, надо было вывозить или бросать, что и делалось...».

Это конечно, очень интересно, что делало высшее военное руководство в целях обеспечения Красной Армии. Если следовать логике т. Хрулева, то получается, что для того, чтобы себя обеспечить всем необходимым, Красной Армии надо отступать, так как все требуемое находилось в тылу без движения. Поэтому, видимо, и катились на восток первые две недели войны без остановок, потому что как же воевать без боеприпасов и продовольствия, в - первую очередь.

А вот какую оценку деятельности Сталина на посту Верховного главнокомандующего и прочих должностях дал Хрулев. И под чьим же тогда руководством была одержана Победа? Жуков и рядом не стоял.

Г. А. Куманев: Нельзя ли Вас попросить немного подробнее охарактеризовать Ставку ВГК и Государственный Комитет Обороны, на заседаниях которых Вам приходилось бывать?

– Государственный Комитет Обороны (ГКО) – это кабинет Сталина. Что служило аппаратом ГКО? Особый сектор ЦК партии, аппарат Совнаркома СССР и аппараты всех наркоматов. А что такое Ставка? Это Сталин (и ни одного человека в его секретариате), Генеральный штаб (он вызывал к себе с картой начальника Генерального штаба или помощника начальника Генерального штаба) и весь Наркомат обороны. Это и была фактически Ставка. Вызывает он командующего войсками какого-либо фронта и говорит:

– Мы хотим Вам дать директиву провести такую-то операцию. Что Вам для этого надо?

Тот отвечает:

– Разрешите мне посоветоваться с фронтом, узнать, что там делается.

– Идите в ВЧ.

Вся связь, которая была у Сталина, была ВЧ – один телефон, но все было подчинено ему. Как только сказал, сейчас все выключают и связывают его с тем, кого он хочет вызвать к телефону.

Никаких радиостанций, ни телеграфных станций, ничего не было. Телеграф был у Наркомата связи в Генеральном штабе. В Генштабе имелись и радиостанции. Не было такого положения, что Сталин сидит где-то и может все обозревать. Он все к себе тянул. Сам никуда не ходил. Он приезжает, допустим, в 4 часа дня к себе в кабинет в Кремль и начинает вызывать. У него есть список, кого он вызывает. Раз он приехал, то сразу все члены Государственного Комитета вызываются к нему. Заранее он их не собирал. Он приезжал – и тогда Поскребышев начинал всех обзванивать.

Вы, возможно, представляете себе все это так: вот Сталин открыл заседание, предлагает повестку дня, начинает эту повестку дня обсуждать и т. д. Ничего подобного! Некоторые вопросы он сам ставил, некоторые вопросы у него возникали в процессе обсуждения, и он сразу же вызывал: это Хрулева касается, давайте сюда Хрулева; это Яковлева касается, давайте сюда Яковлева; это Пересыпкина касается, давайте его сюда. И всем давал задания. Кроме того, все члены Государственного Комитета Обороны имели в своем ведении определенные участки работы. Так, Молотов ведал танками, Микоян – делами продовольственного интендантского снабжения, снабжения горючим. И у него был ленд-лиз. Иногда он занимался по отдельным поручениям доставкой снарядов на фронт. Маленков занимался авиацией, Берия – боеприпасами и вооружением. Кроме того, каждый приходил со своими вопросами: я прошу принять такое-то решение по такому-то вопросу.

И в Ставке, и в ГКО никакого бюрократизма не было. Это были исключительно оперативные органы. Руководство концентрировалось в руках Сталина. Обсуждались наиболее важные оперативные вопросы, которые заранее готовились соответствующими членами Ставки или ГКО.

В течение дня принимались десятки решений. Причем не было так, чтобы Государственный Комитет заседал по средам или пятницам, заседания проходили каждый день и в любые часы, после приезда Сталина. Жизнь во всем государственном и военном аппарате была сложная, так что никто не уходил из помещения. Никто не декларировал, что должно быть так, так сложилось.

Этот материал был опубликован почти через сорок лет после беседы с Хрулевым А.В. Но и в наши дни, когда все это стало известным, почему-то, предпочитают отдавать почести в Победе другому человеку, который сделал несоизмеримо меньше для ее достижения и несоизмеримо больше для ее отдаления. Я говорю о Георгии Константиновиче Жукове, разбираться с которым в его «темных» делах еще предстоит, ох, как много.

А со сталинскими наркомами мы пока расстаемся. Жаль, что их время ушло безвозвратно. Неужели с ними ушла и вся правда о войне? Как не хочется в это верить!